Текстовая версия телепрограммы
Вед.: Владыка, объясните, пожалуйста, для тех, кто, может быть, не знает: чем почитание иконы в Православии отличается от идолопоклонства, потому что очень часто именно в наличии этого греха православных и упрекают.
Митрополит Лонгин: Действительно, это встречается. В истории Церкви даже была ересь иконоборчества, которая более 100 лет колебала Православную Церковь и с большим трудом была побеждена. И на VII Вселенском Соборе, который был посвящен развенчанию этого еретического мнения, было утверждено иконопочитание и специально подчеркнуто, что оно не имеет ничего общего с поклонением тем или иным идолам, рукотворным предметам, а предназначено для того, чтобы ум человека, взирая на образ, икону, восходил к Первообразу, к Творцу всяческих — Богу. Вот в этом основное различие между идолопоклонством и почитанием святых икон.
Вед.: Что общего между церковным искусством, в частности, иконописью, и светским искусством, светской живописью, например? Есть какие-то принципиальные отличия и, наоборот, точки пересечения?
Митрополит Лонгин: Безусловно, отличия есть, но надо сказать, что, в общем-то, искусство вышло из Церкви. Священник Павел Флоренский слово «культура» выводил от слова «культ». Может быть, такие филологические изыскания не совсем корректны, но, тем не менее, весьма симптоматичны. И хотя светское искусство достаточно прочными нитями связано с искусством церковным, оно отличается от него, прежде всего, той целью, которую ставит. Мы знаем, что икона, как мы уже говорили в начале,— это окно в горний мир. Искусство светское, живопись — это попытка как можно более тщательно запечатлеть мир, окружающий нас, не горний, а именно тот мир, в котором мы живем. Есть замечательные, я бы сказал, вершинные произведения светского искусства, но для них характерно внимание к внешней и к душевной стороне человека и окружающего мира. Постепенно светское искусство отходит от этого все дальше и дальше, превращаясь в отрицание самого себя. Если мы возьмем авангард, «Черный квадрат» Малевича или какие-то еще известные образцы, которые уже нельзя назвать живописью, то мы увидим, что постепенно само понятие искусства разрушается, причем изнутри. Это характерно, во многом, для нашего времени, хотя началось достаточно давно. То же самое относится и к другим искусствам: музыке, архитектуре.
Что касается взаимопроникновения… Иногда светское искусство обращается к каким-то религиозным темам в том понимании, на которое оно способно, и это бывает достаточно успешно. Скажем, возрождение религиозной живописи на рубеже XIX–XX веков, связанное с именами Васнецова, Нестерова, Сурикова, Поленова,— это интересный процесс, когда светские художники возвращались, изнутри уже нового опыта, к церковной тематике и даже функциональной церковной живописи. И это дало очень неплохие, очень интересные результаты, хотя, конечно, они принадлежат больше к сфере искусства, чем к сфере религиозной, духовной, молитвенной.
Вед.: Помнится, нам еще на филфаке объясняли, чем иконопись отличается от светской живописи — тем, что светская живопись как бы эгоцентрична, человекоцентрична, что в ней в бОльшей степени проявляется личность автора. А у иконописца задача другая — проявить того, кто на иконе изображен, то есть сам он как бы уходит в тень.
Митрополит Лонгин: Это одно из отличий, но оно, скорее, имеет отношение к пониманию авторства в светской живописи и религиозном искусстве. До какого-то времени вообще было не принято подписывать те или иные произведения религиозного искусства, потому что считалось, и совершенно справедливо, что, как сказано в Священном Писании, «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу» (Пс. 113, 9). Потом постепенно и в церковном искусстве появляются авторские произведения. Поэтому здесь говорить о какой-то существенной разнице не приходится.
Основное различие — в предмете изображения, если мы говорим о живописи. В иконе, повторю, это святость. Икона — это «портрет» благодати Божией. Если благодати Божией нет на иконе, она не передана художественными средствами, то, конечно, она не достигает своей цели. Художник светский такой задачи перед собой не может ставить и не ставит.
Вед.: Вот мы говорили об Андрее Рублеве, а это как раз личность, которая интересовала и многих светских, в частности, режиссеров. Андрей Тарковский снял фильм «Андрей Рублев». Вам нравится эта картина?
Митрополит Лонгин: Нет, никогда не нравилась. А когда я узнал, что ради съемок этой картины в Успенском соборе города Владимира жгли костры и закоптили фрагменты оставшейся росписи Андрея Рублева, вводили туда лошадей и прочее, — мне совсем это перестало нравиться.
Фильм, конечно, не о Рублеве. Это интересное произведение искусства своего времени. Было такое течение — «шестидесятники» — у нас в советские годы, о проблемах они пытались говорить устами своих героев, которых, в общем-то, выдумывали от начала до конца. Как произведение искусства фильм достаточно интересный, знаковый, но он абсолютно ничего не говорит об Андрее Рублеве и о его эпохе.
Вед.: Фильм был культовый. А многие люди и, в частности, интеллигенция воспринимали фигуру Андрея Рублева как раз сквозь призму этого фильма.
Митрополит Лонгин: Он был популярным, этот фильм, я соглашусь с вами,― популярным, скажем так, проходя по разряду фронды. Потому что все-таки Советский Союз ― и такая тема. Думаю, в основном, это была такая большая фига в кармане, как это было принято в те времена…
Вед.: … для советской власти.
Митрополит Лонгин: Совершенно верно, поэтому нравилось. Что касается восприятия Андрея Рублева… На самом деле вот здесь большая проблема. Наша интеллигенция очень часто Церковь воспринимает не такой, какая она есть, а те или иные явления выдумывает согласно каким-то своим представлениям. А потом к реальной Церкви начинают предъявляться претензии: почему Церковь не соответствует этим выдуманным представлениям, которые распространяются в определенной среде. Это то, с чем мы сталкиваемся постоянно.
Вед.: Мы говорим об иконах. Невозможно не затронуть такой вопрос — как вообще икона становится чудотворной? Это явление распространено в Православии и здесь вроде бы парадокс: с одной стороны, икона — это совершенно вещественный предмет, который создавался, его можно потрогать, пощупать; и, с другой стороны, мы знаем, что через этот предмет в каких-то случаях начинает подаваться исцеление. Как это возможно? В чем тут механизм?
Митрополит Лонгин: Мы тоже с вами вещественны, нас тоже можно потрогать, пощупать. И в то же время в нашем сердце, в нашем сознании скрывается целая вселенная. Как это происходит? Как вот «кусок мяса» ходит, думает, мыслит, любит, страдает и, как только отлетает дух, возвращается в землю? Это тоже чудо. Если задуматься над этим, будет очень непонятно, исходя из обычной логики.
Как происходит? Действительно, очень важно отметить, в окончании нашего с вами разговора, что хоть мы и говорим о разных качествах иконы, «способность», если можно так выразиться, в кавычках, иконы стать чудотворной, приносить помощь людям не связана ни с качеством иконы, ни с техничностью исполнения.
Вед.: Даже бумажные иконы, я слышала, мироточат.
Митрополит Лонгин: Да, даже бумажные иконы мироточат, и Господь подает исцеление людям, которые перед ними молятся. Вот говорят есть икона каноничная, строго в иконописном стиле, а есть икона совершенно «неправильная» — в западном стиле, живописная, перед ней молиться нельзя… Но сколько угодно у нас икон, прославившихся чудотворениями, живописных, самых неправильных с точки зрения строгих ревнителей.
Это все говорит только об одном — что во всем действует Бог. Все зависит от Бога, от Его произволения. И зависит от человека, от силы его молитвы. И это как ничто другое подтверждает правоту определения VII Вселенского Собора о том, что мы, глядя на образ, возводим ум к Первообразу. Какой образ будет — Андрея Рублева или какого-то другого иконописца, старинного, современного, на металле, на дереве, на доске, на ткани, на бумаге — если человек действительно молится и сумел, посмотрев на икону, по-настоящему обратиться к Богу, Бог его слышит.