Интервью Епископа Саратовского и Вольского Лонгина журналу "Общественное мнение". Полный текст материала в № 10 (50), 2003 г.
— Владыка, Вам приходилось бывать в разных российских епархиях, скажите, можно ли говорить о каких-то особенностях: в отношении прихожан к Церкви, внутрицерковной дисциплине?
— Радикальных различий нет. Есть отличия, обусловленные особенностями местного характера, образа жизни. Верующие, по-настоящему церковные люди, настолько похожи, что даже когда приходится бывать в других странах, скажем в Греции, Грузии, Румынии, Болгарии, Сербии (не зная при этом языка), в церкви ощущаешь настоящее единство. Оно очень естественно, искренне, неискусственно. Бывают какие-то вещи рассудочные, от ума, а оно — от внутреннего единения. И Церковь, богослужение, молитва — это то, что объединяет людей самых разных национальностей. Поэтому у нас, в пределах одного государства, одного народа, каких-то существенных отличий нет.
— А в настоящее время в России увеличивается церковное сообщество? Что представляют собой люди, приходящие в Церковь? Появляются ли какие-то новые категории прихожан?
— У нас сложилась устойчивая тенденция: на протяжении последних 10-15 лет количество людей, вновь приходящих в Церковь, увеличивается. Это по всей России, и, кстати, это общемировой процесс. На самом деле: полтора века позитивизма и некого мнимого торжества атеистического сознания уже в прошлом. Во всем мире идет процесс возвращения к религиозным ценностям, к Церкви как институту, процесс абсолютно естественный. И пример православных стран здесь не исключение. Скажем, в Греции, за последние 20-25 лет, произошел буквально взрыв интереса к православной вере, возрождение монашества, церковной жизни. Несколько позже этот процесс начался у нас в России, совпав по времени с падением советской власти. Сегодня количество храмов у нас в стране увеличилось на порядок, и, тем не менее, практически везде в храмах есть люди. И это при том, что поколение прихожан, которые ходили в храмы 15-20 лет назад, практически ушло, люди умерли. В основном в храмах люди новые, пришедшие к вере, как правило, в сознательном возрасте. Это дети или внуки, правнуки традиционно верующих людей. Моя бабушка была таким традиционно верующим человеком, родилась в религиозной семье, ходила в церковную, приходскую школу, революцию встретила сознательным человеком, то есть человеком, сформировавшимся в той культуре, в том обществе. Она, несмотря ни на какие запреты, ходила в храм сама, водила своих внуков, в том числе и меня.
А люди, которые пришли в Церковь сегодня, очень далеки от мира старой России. Это люди, которые учились в советской школе, были пионерами, работали в советских организациях и учреждениях, ходили, может быть, на партсобрания, и каждого из них каким-то особым путем Господь привел к Себе. Это то, о чем сказано в Евангелии, что, если Господь захочет, то и из камней может воздвигнуть чад Аврааму. Я думаю, что это свидетельство силы Божией, когда люди приходят в Церковь, ведомые Богом. И таких людей много, слава Богу; вера распространяется в обществе. Конечно, не все гладко, я не хочу, чтобы в моих словах слышался некий триумфализм. Есть еще проблемы, слишком многое из того, что должно было бы делаться, еще не делается, в том числе и по нашей вине. Может быть, мы мало трудимся.
— А может, у вас, как и везде, нехватка кадров?
— Да, Церковь, как институт увеличилась, как было сказано выше на порядок. Количество духовенства не успевает за потребностью в нем. За десять лет количество священников можно было увеличить в три, четыре, пять раз, а нужно было — в сорок-пятьдесят… Конечно, это невозможно. Не хватает кадров, храмов, средств на их восстановление, на обеспечение полноценной социальной деятельности Церкви. Церковь должна присутствовать в обществе достаточно активно, занимаясь воспитанием молодежи, социальной работой, работой среди заключенных, военных, малоимущих, помогать людям — ведь это одна из главных обязанностей Церкви.
В древности церковная община, объединенная вокруг Церкви, являлась центром социальной жизни. Тогда не было Пенсионного фонда, и эту обязанность Церковь брала на себя сама без какого-либо влияния со стороны государства. В советское время это свойственное Церкви служение было категорически запрещено. Оно рассматривалось как одна из форм религиозной пропаганды. Церковь была поставлена в очень узкие рамки: могла существовать лишь в своих храмовых зданиях, где можно было служить и проповедовать. Но и в этом существовали значительные ограничения. Недавно мне случилось читать воспоминания об одном из почивших саратовских священников — отце Георгии, построившем Покровский храм в Энгельсе. В одной из своих проповедей он привел в пример фронтовика, который на войне обратился к Богу и возвратился домой верующим человеком. После этой проповеди отца Георгия вызвал уполномоченный и сказал: "Как вы смеете уклоняться от первоисточников?! Вот у вас есть Библия, там про фронтовиков ничего не написано, что написано, про то и говорите, а больше — не имеете права".
— Наверное, в советское время для Церкви единственным способом выжить был некий конформизм в отношениях с властями.
— Я бы так не сказал. Разве пример Покровской церкви — это пример конформизма? Когда нельзя было выписать кирпич на храм, а бабушки выписывали кирпич якобы себе на печь и несли его ночью в церковь? Разве это конформизм?
— Конформизм. Но не со стороны Церкви, а со стороны власти, которая это все же терпела.
— В какой-то степени это верно, но тогда в конформизме был грешен весь наш народ, который терпел эту самую власть. Те, кто уехал за границу, так и говорят: "А почему вы там сидели и молчали, почему не возмущались, не устраивали демонстраций?..".
— Ну, со стороны все горазды советовать.
— Совершенно верно. Из прекрасного, уютного далека легко говорить, что надо было делать. Можно это, конечно, назвать конформизмом, а можно — выживанием. И, слава Богу, что наш народ выжил! Можно было броситься на баррикады, и тогда Церковь могла бы перестать существовать, как, например, в Албании, где так и произошло, там Церковь была фактически уничтожена.
— А каким был Ваш путь в Церковь?
— Меня в детстве привели в церковь. Потом был период взросления, когда я не ходил в нее. Но в сознательном возрасте, уже будучи студентом, я сам пришел в храм, стал интересоваться церковной жизнью, а потом понял, что должен стать священником, поступил в семинарию.
— С первого раза?
— Да, и довольно много людей из тех, что учились вместе со мной, поступили с первого раза. И потом, это был уже 1985 год, наступили несколько иные времена. Для Московской Духовной Семинарии, куда я поступил, это был первый год, когда разрешили принять абитуриентов с высшим светским образованием. Хотя, какие-то сложности зачастую поджидали абитуриентов со стороны органов власти. Например, мне, взяв документы, направление в семинарию и рекомендацию, пришлось уехать из родного города в Москву к бабушке. Я прожил у нее все лето, не показываясь у себя дома, потому что могли начаться какие-то вызовы, в военкомат, к примеру. Теперь все это кажется уже чем-то легендарным, хотя не прошло еще и 20 лет с той поры. В моей жизни, слава Богу, все сложилось достаточно благополучно, меня зачислили сразу на второй курс семинарии, и через какое-то время я принял монашество, был рукоположен и стал священником.
— Почему Вы решили стать монахом?
— Принятие такого решения — внутренний процесс, плохо поддающийся пересказу.
— Тогда расскажите, что представляет из себя современное монашество.
— Российское монашество является самой самоотверженной частью церковного клира, но я бы ни в коем случае не стал противопоставлять монашество и белое, приходское, духовенство, потому что это люди, которые делают одно дело. Но в монашестве традиционно более силен элемент внутреннего подвига. Монах — это человек, который приносит Богу некоторую жертву, жертвуя своей семейной жизнью, личным благополучием, счастьем, как это принято называть в миру. Монах — это человек, который решается всей своей жизнью служить Богу, не деля себя между Богом и миром.
Сегодня особенно низко можно поклониться тем, кто живет в возрождающихся сейчас монастырях. В Советском Союзе было всего 18 монастырей, причем на территории России находились только две обители: Троице-Сергиева Лавра и Псково-Печерский монастырь, все остальные были на Украине, в Прибалтике, в Белоруссии. Те 500 с лишним монастырей, которые сегодня есть в России, все открыты на пустом месте, везде пришли новые люди. Здесь, как ни в одной другой сфере церковной жизни, заметен рост, который произошел за последние годы. Но монашество — это очень специфический образ жизни, он требует преемственности, которая была нарушена. Сегодня особенно трудно начинать монашескую жизнь не только потому, что почти все монастыри поднимаются буквально из руин, которые монахи восстанавливают своим самоотверженным трудом, живя порой в нечеловеческих условиях долгие годы, но и потому, что традиция монашества во многом утеряна. Людям приходится заново, самим, учиться таким вещам, которые должны передаваться от учителя к ученику, учиться зачастую только по книгам. И если монашество — это всегда подвиг, то в наши дни — подвиг вдвойне.
— Как правило, высших постов в церковной иерархии достигают именно монахи. Скажите, а насколько вообще применимо понятие "карьера" в церковной среде?
— Не могу говорить обо всех, возможно, действительно есть люди, которые руководствуются карьерными соображениями, но скажу так: количество монахов, достигших высоких должностей, настолько мало, что я с трудом представляю себе человека, который бы пошел в монахи, послушники, только потому, что мечтает достичь каких-то высоких постов: стать настоятелем, больше того, архиереем. Слишком мала вероятность. Образно говоря, на несколько десятков тысяч монахов открывается несколько десятков вакансий. И потом, я думаю, что любой человек, который пришел в Церковь, все-таки искренне пришел к Богу и не ставит перед собой утилитарных задач. Конечно, есть исключения, я не хочу приукрашивать действительность, но церковное служение — очень трудное, сложное. Про себя могу честно сказать: я совершенно не хотел стать архиереем, не было у меня такого стремления никогда. Тем более, что чем глубже входит человек в церковный мир, тем лучше он понимает, какая огромная ответственность — служение, насколько оно выше человеческих сил. И это не просто расхожие слова, это действительно так. В большинстве своем монашествующие не страдают той болезнью, о которой вы спрашиваете.
— А что касается прихожан? Каково будет ваше отношение к человеку, если у вас есть подозрения, что его приход в Церковь обусловлен не верой, а конъюнктурными соображениями?
— Я буду общаться с любым человеком. Я буду рад, если человек придет в Церковь, неважно, что его привело. Действительно, бывает, человек приходит в храм из любопытства, идет мимо: вот церковь, дай-ка зайду, погляжу, что там такое. Я знаю людей, которые так зашли в церковь и остались в ней. Да, если это политик или какой-то известный человек, то, может быть, первый раз он зайдет, чтобы постоять перед телекамерами со свечкой, не зная даже в какой руке и как ее держать… все может быть. Но откуда я знаю, вдруг Господь коснется сердца этого человека? И потому, если он пришел в храм, то, конечно, я буду с ним говорить, передо мной даже не встанет такого вопроса — принять его или отвернуться от него.
Понимаете, Бог видит все плюсы и минусы человеческого характера, его достоинства и недостатки. Но главное для Него — душа человека, ее спасение. И потому Церковь никогда не отвергает никого, только бы была надежда, что в человеке может проснуться то лучшее, что скрывается в его сердце, что он обратится к Богу не по "конъюнктурным", корыстным или каким-то иным соображениям, имевшим, может быть, место вначале, а искренне. Первым святым, вошедшим в Рай, стал покаявшийся разбойник, распятый вместе со Христом, и это очень символично. А Иуда был апостолом и предал Христа — это тоже символично. И между этими двумя полюсами находится каждый человек: быть близко к Богу и предать Его, и быть далеко от Бога и подойти к Нему ближе всех.
Знаете, Ваш вопрос в общем-то огорчителен для меня. Печально, что люди так поверхностно относятся к тому, что может происходить в человеческой душе. "А, ну вот, мы его знаем, он был тем-то и тем-то, а теперь вот в Церковь пришел…". Но ведь человек действительно мог измениться, поверить в Бога. И я много знаю таких людей, обращение которых могло бы кому-то показаться невероятным, а было, между тем, совершенно реальным. А обществом это воспринимается с насмешкой.
— Вот, кстати, об общественном мнении. Оно, на Ваш взгляд имеет значение?
— Пример общественного мнения — в Евангелии. Это толпа, которая кричала о Христе Пилату: "Распни Его! Распни!" — это было общественное мнение. А за неделю до того она же кричала: "Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядый во имя Господне" и бросала пальмовые ветви под ноги Спасителя, когда Он входил в Иерусалим. Или общественное мнение в советские годы, когда зайди в церковь, окрести своего ребенка — и тебя будут отчитывать, прорабатывать на партсобрании! Фальшивое, искусственное, но это тоже общественное мнение.
— И как Вы отреагируете: проигнорируете или попытаетесь воздействовать?
— Это зависит от обстоятельств. Можно сказать, что Христос не проигнорировал общественное мнение: Его распяли. Но в то же время, когда Ему кричали, насмехаясь над Ним: "Если Ты Сын Божий, сойди со Креста!", то это ни к чему не привело, это не заставило Его сойти с Креста, хотя сделать это Он мог.
— Вам приходилось исповедовать людей. Скажите, что больше пугает: страх перед жизнью или страх перед смертью?
— Смерти люди, наверное, боятся. Но чтобы эта боязнь была каким-то довлеющим над ними чувством, с которым человек живет, которое гнетет его постоянно, 24 часа в сутки — таких людей я практически не встречал. А если встречал, то это, конечно, не христианское ощущение. Помнить о смерти христианин должен без боязни, ведь память смертная — это противоядие от греха. Человек должен понимать, что его ожидает, для того, чтобы иметь трезвое отношение к действительности и ценностям, которые нас окружают. Но одно дело трезвая память, и совсем другое — панический, гнетущий страх.
Что же касается людей, которые боятся жить… Вы знаете, чаще встречаются люди, которые жить не умеют. Не умеют пользоваться тем, что Господь дает им в этой жизни. Блаженный Августин говорит, что большинство человеческих несчастий происходит оттого, что люди наслаждаются тем, чем должны всего лишь пользоваться, и пользуются тем, чем должны были бы наслаждаться. Это очень часто случается в жизни и мешает человеку жить как должно. Но человек, который приходит на исповедь, это уже в какой-то степени воцерковленный человек, он дошел до сознания, что исповедь ему нужна, прибегает к этому таинству, священник тем и отличается, скажем, от психиатра, который имеет дело с людьми с болезненной психикой. Думаю, что опыт духовника намного более утешителен, чем вам представляется.
— Вы, Владыка, говорите: священники, психиатры… А Вы разделяете мнение, что сегодня Церковь берет на себя функции психоаналитика: человеку надо, чтобы его выслушали и поняли и он приходит в церковь…
— Нет. Не согласен. Так может думать лишь человек, который сам никогда не исповедовался. А "изнутри" понятно, что это совершенно разные вещи и для человека церковного несопоставимые. Психоанализ — это только некая попытка проанализировать состояние падшей человеческой природы, между психоанализом и христианством — огромная пропасть. Психоанализ достаточно точно описывает различные человеческие состояния и говорит, что человеку они свойственны, ничего плохого в них нет, надо просто суметь приспособиться к себе.
Аскетика же говорит совсем другое: человеческие недостатки есть следствие грехопадения, искажения, повреждения человеческой природы и задача человека исправиться, а не приспособиться к существованию во грехе: мол, я такой, ну и что? Аскетика учит, что человек должен бороться со своими греховными наклонностями, страстями и никогда с ними не примиряться. Даже если у него не получается сразу их перебороть, он все равно должен бороться вплоть до смерти. Падая, вставать немедленно, каяться и опять бороться. И, уж конечно, исповедь и в целом жизнь христианина не укладываются в эту достаточно легкомысленную фразу Маркса: "Религия — опиум для народа". Часто многим кажется: "Вот, некие слабые духом люди ходят в церковь, им там хорошо, уютно, что-то поют, огоньки мерцают — они там постоят и наберутся сил, а мы — люди сильные, нам этого не нужно". На самом же деле, вера не дает человеку такого успокоения, как прием у психоаналитика, где его утешают и говорят, что у него все хорошо. Нет, вера — это то, что не дает человеку успокоиться, что постоянно побуждает его к действию, к работе над собой. Христианин — это человек, в сердце которого загорелся огонь, это отнюдь не человек, пребывающий в состоянии какого-то благостного спокойствия и лености.
— Сейчас на территории России мы наблюдаем большое разнообразие различных христианских верований и новых религий, миссионеров с большими деньгами. Они приходят сюда, вербуют наших людей, но ведь без определенной питательной среды это было бы невозможно. Почему, на Ваш взгляд, им удается так быстро завоевывать души людей? Каковы методы?
— Я бы отметил несколько причин успешной деятельности сект. Во-первых, состояние общества в целом. Оно характеризуется некоторыми элементами деградации: и культурной, и образовательной, и нравственной. Это, к сожалению, примета времени. Некие облегченные варианты, суррогаты, созвучны внутреннему состоянию современного человека, его представлениям. Так, например, на Западе распространены комиксы. Зачем читать "Преступление и наказание" — длинно, скучно... Вот, на двадцати страницах: старуха, Раскольников, следователь, вот самые острые диалоги — и человек думает, что прочитал Достоевского. И это общее знамение времени: облегчение, потеря глубины. И многие секты, называющие себя христианскими, "созвучны" этим настроениям. У Честертона есть выражение: "нездоровое упрощение христианства", такое "христианство" удобно для господствующего умонастроения.
Вторая причина — наши недостатки, недостатки христиан, потому что мы не всегда отвечаем своему предназначению, не всегда действительно приводим своим примером, своей жизнью людей в Церковь. Мы порой не задумываемся о том, что мы должны трудиться, должны проповедовать — не только священники, но и все верующие люди. Мы должны сами знать свою веру, ведь очень много проблем от незнания. Как могут люди называть себя "церковью", когда их секта возникла вчера, позавчера, 10-15 лет назад?! Они ходят с Евангелием и называют себя "церковью", хотя в том же Евангелии (если вы его принимаете, если для вас это священная книга), сказано, что такое Церковь и когда она образована (2 000 лет назад), сказано, что она единственная, другой нет и быть не может. И вот 200-300 человек вместе собираются, молятся, и им даже не приходит все это в голову!
— Полагаете, это действительно не приходит им в голову, они искренни?
— Вряд ли. По крайней мере, что касается организаторов. И потом: сейчас время рыночных отношений. Очень многие религиозные организации — это просто коммерческие компании западного типа, весьма преуспевающие. Вы вспомните: десять лет назад, когда современные сектанты приходили в Россию, они на всех производили отталкивающее впечатление своими приставаниями на улицах, хождением по квартирам, манерой общаться, навязчивостью. Мы думали: "Что это такое? Какие-то странные люди, больные". А сегодня так же ходят рекламные агенты, которые предлагают, скажем, зубные щетки. То есть это западный, рыночный образ действия, наступательный, нахрапистый, который к нам в Россию первый раз пришел именно в лице сектантов. Пятнадцать лет назад от этих приемов все шарахались, но сейчас уже привыкли, потому что реклама вокруг нас действует по такому же принципу.
Еще Марк Твен, если помните, писал, что, если хочешь разбогатеть, то надо создать секту. Наблюдения за американскими проповедниками различных "новых" религий еще тогда привели его к таким убийственным для них выводам. Ну, а наш народ достаточно доверчиво относится к подобным вещам, и в результате суррогатами заполнено все: мы ходим в китайских подделках, едим еду, которую, наверное, есть не стоит, и в духовной сфере утешаемся подделками, которые дешевле, легче, проще и которые дают возможность что-то приобрести (а точнее — иллюзию подобного приобретения) без духовного труда. На самом деле вера — это нечто совершенно другое, это жизнь. Я знаю массу людей, которые, побывав в сектах, приходят в Церковь, потому что у людей ищущих, думающих, через какое-то время возникают вопросы, на которые эти сообщества дать ответ не могут.
— В таком случае православные священники, возможно, должны осуществлять проповедь, прибегая к помощи СМИ? Насколько это важно и нужно?
— Да, это важно и нужно. Собственно, этим мы сейчас и занимаемся.
— Раньше существовала добрая традиция: оставлять часть имущества Церкви и заказывать о себе молебны на сто лет вперед.
— Да, только это называется не "молебнами", а поминовением. Обычно люди просили, чтобы за них молились в течение всего времени существования того храма, в который они внесли вклад, на который составили завещание.
— Сегодня встречаются такие случаи?
— Да, конечно. Но дело в том, что у наших сограждан нет такой собственности, какая была у их предков. Мало кто может пожертвовать Церкви дом или большой участок земли — просто потому, что у нас пока еще не сложился класс собственников, но в принципе какие-то пожертвования люди делают.
Кстати, интересный аспект — мы говорим о возвращении церковной собственности, о возвращении того, что находится в музеях: икон, дорогих вкладов, которые делали все — от царей и великих князей до купцов и обычных горожан. Вот вы заходите в музей, стоит евхаристическая Чаша, на ней написано, что это дар в храм вдовы купца такого-то на поминовение его души. Кроме того, что это церковная собственность, святыня, это еще и воля жертвователя, чтобы настоящий предмет находился в храме, в котором до скончания века молились бы за человека, за душу которого принесен дар. Взорвав этот храм, отняв эти вещи, люди надругались еще и над волей своих предков. Страшно думать о том, как Господь спросит на Своем Суде с людей, которые это сделали.
— Еще вопрос о современной практике: недавно в Москве священника пригласили штатным батюшкой в финансовую корпорацию. Как Вы относитесь к подобным экспериментам?
— Здесь нет ничего удивительного, такая практика существовала и раньше. Только обязательно подобные вещи должны делаться с благословения епископа. Если глава этой корпорации верующий человек и хочет построить церковь, чтобы люди, работающие у него, могли посещать ее, молиться Богу, по праздникам присутствовать на службе, он имеет на это полное право, и здесь нет ничего чудного или странного. Просто очень многие формы бытия Церкви в обществе сегодня накрепко забыты, стали непривычны, поэтому мы старое и проверенное воспринимаем как нечто новое и небывалое.
— Владыка, несколько личных вопросов. Какие СМИ являются для Вас наиболее полным источником информации?
— У меня нет конкретных предпочтений, просто есть навык просматривать прессу, просматривать Интернет.
— А какую книгу Вы сейчас читаете? Какие книги, по-Вашему, нужно обязательно прочитать всем?
— В основном это церковная литература, а светские книги я давно уже не читаю, у меня нет на это времени. Точнее сказать, почти не читаю — за исключением классики. Очень люблю русскую классику, недавно перечитывал Мельникова-Печерского "В лесах и на горах", Лескова, люблю Гоголя.
А что касается духовных авторов, то я всем рекомендую и даю всем читать книги уже почившего греческого подвижника — старца Паисия. Его труды недавно, лет пять назад, стали переводиться у нас в России. Это удивительный, дивный подвижник, человек высокой духовной жизни, пользовавшийся большим почитанием в Греции, наш современник: он умер в 1993 году. После отца Паисия остались его поучения, в которых он, как никто другой, очень ясным, простым, доступным языком излагает опыт своей жизни и свое отношение к миру, людям — и это до некоторой степени исчерпывающее объяснение христианства для современного человека. Причем не школьное, где все излагается по пунктам, а жизненное, где все исходит из сердца, из опыта.
— Как-то Гарри Каспаров на вопрос, чем для него являются шахматы, ответил: "Шахматы - это вся моя жизнь, но не вся моя жизнь — шахматы". Служение Богу, наверное, вся Ваша жизнь, но есть в ней место какому-то увлечению, любимому занятию?
— Нет, моя жизнь — вся служение, у меня никаких увлечений нет. А сейчас у меня просто нет и времени, которое можно было бы потратить на какие-то другие занятия, даже если бы я этого захотел.
— А, скажем, у того же Лескова в "Мелочах архиерейской жизни" архиереи чем только не занимаются: и цветы выращивают, и библиотеки собирают, и сельское хозяйство поднимают.
— Тогда была спокойная размеренная жизнь, это Атлантида, которая ушла под воду, чтобы больше никогда не вернуться. Нам в таких условиях жить уже не суждено. Посмотрите в любом храме Саратовской области на священника: есть ли у него время разводить цветы или заниматься сельским хозяйством так, как это делали герои Лескова? Нет, конечно.
— Кем Вы мечтали стать в детстве?
— Человек в детстве мечтает достаточно о многом, и в разные периоды времени ему хочется кем-то стать, и со мною так было. Сейчас трудно вспомнить все мечты, но было время, когда я мечтал стать учителем, и я им стал. Потом я захотел стать священником, и им я тоже стал.
— Какое у Вас светское образование?
— По образованию я филолог, одно время работал в школе, хотя и недолго.
— Владыка, что, по-Вашему, для священнослужителя правильнее: быть человеком принципа или компромисса?
— Можно сказать так: священнослужитель должен совмещать в себе оба эти качества. Он должен все подчинять главному, исполнению своего долга — должен приводить людей к Богу. Для того, о чем вы спрашиваете, существуют даже специальные церковные наименования: путь компромисса называется в Церкви икономия, а путь бескомпромиссности — акривия. Это греческие слова, они часто употребляются в церковной жизни. Компромиссы возможны и даже необходимы там, где они касаются второстепенных вещей, но в главном нужна твердость. Есть пределы, которых православный священник просто не имеет права переступать, не перестав быть священником.
— Каким Вы находите уровень богословского образования и семинарской дисциплины в саратовской семинарии?
— Уровень высокий. Это очень хорошая семинария, одна из лучших, не считая Московской и Санкт-Петербургской. Здесь очень высокий уровень преподавания и вообще учебно-воспитательный процесс поставлен хорошо.
— А как обстоят дела в епархии? Какие основные проблемы?
— Мало храмов, особенно по районам, строительство храмовое не развито, но надеюсь, что ситуацию можно будет исправить. И, тут одно связано с другим, мало духовенства. Не то, чтобы есть храмы, в которых нет священников, нет, в тех храмах, которые открыты, священники есть, но мало самих церквей. Все-таки двести человек духовенства на почти 3 миллиона жителей — ничтожно малое количество. Думаю, что моя задача - переломить эту ситуацию. Причем она в общем-то не характерна для России в целом, сейчас во многих епархиях положение гораздо лучше. Для сравнения: население Самары — чуть более миллиона человек, а в Саратове и Энгельсе, вместе взятых, — миллион сто тысяч. У нас на два этих города 14 храмов, а в Самаре — порядка 40. У нас во всей области чуть меньше 100 храмов, а в Самарской епархии их около 400. Вот такой порядок цифр.
— Вы планировали создать отделы по работе с армией и молодежью?
— Такие отделы уже созданы.
— Какова цель присутствия Церкви в армии?
— Помощь людям, в первую очередь в том, чтобы они узнали о Боге, чтобы донести до них слово Божие. И, кроме того, я надеюсь, что присутствие Церкви в армии поможет и самой армии решать ее специфические проблемы.
— Вы уже договорились с командованием воинских частей?
— У нас еще не было общей встречи, не успели пока ее провести, но она запланирована. Я здесь всего месяц и несколько дней, просто физически невозможно сразу все охватить.
— Что касается молодежи: в начале 90-х было образовано Всецерковное православное молодежное движение, но у нас о нем ничего не слышно. Как Вы планируете работу с молодежью: будете привлекать активистов оттуда или обходиться своими силами?
— Это движение существует, но здесь оно лишь в зачаточном состоянии, его организационные структуры здесь не проросли. Я надеюсь завязать с движением самые тесные контакты. Это достаточно сильная сегодня организация, она реально работает, и я надеюсь, что в Саратовской епархии будет одно из ее мощных отделений. Со временем, конечно.
— Можно ли сказать, что Россия находится сейчас в духовном кризисе?
— Весь мир находится в духовном кризисе. В Евангелии Господь говорит: "Придя, найду ли веру на земле?". Мы еще живем во власти мифа о прогрессе. Нам когда-то внушили, что сегодня по определению лучше, чем вчера, а завтра будет лучше, чем сегодня. Эта истина необъективна. Хотя у нас появляется все больше игрушек и всяких технических средств, и в какой-то мере облегчается жизнь, но… Знаете, еще недавно была повсюду такая реклама: "Такой удобный мир…". Это самый антихристианский лозунг, который только можно встретить. Внешне происходит изменение качества жизни, но духовные процессы, которые идут при этом, совсем не утешительны. Но мы оптимисты, и я считаю, что Церковь должна бороться за наш мир, она не должна отступать, нельзя говорить о том, что "все плохо и оставьте нас".
— А может ли Церковь повести за собой нацию? Хватит ли у нее ресурсов, да и должна ли она это делать?
— Сложный вопрос. Должна ли она? Целью это ставить нельзя, ни в коем случае, поскольку цель эта будет фальшивая. А может ли она? Конечно, может. Она столетиями вела народы. Я снова приведу в пример Грецию. Там 50-60-е годы 20 века были временем упадка Церкви. Греция — православная страна, которая не знала Советской власти, до некоторой степени ее можно рассматривать как образец: что могло бы быть в России, не случись октябрь 17-го. Греция в 40-60-е годы, по окончании Второй мировой войны, вступила в НАТО, в Европейский союз, стала страной достаточно богатой, процветающей, но наступил вместе с тем период упадка духовной жизни, народ ринулся на Запад. Произошло то, что происходит у нас сейчас, совершенно чуждые ориентиры стали в жизни нации главными. И во многом церковная жизнь понесла там большие потери.
Но вот 80-90-е годы стали годами возрождения. Причем, во всех сферах общества. И сегодня Греция не просто страна, где Православие имеет статус государственной религии (в Конституции написано, что Греция — это православная страна), это действительно православная страна. Когда в Греции Церковь призывает народ, на улицы выходят сотни тысяч людей. Я думаю, что это и значит: вести за собой нацию. Довольно похожее положение в Румынии, это совершенно закрытая для нас страна, которую мы не знаем, и там Православная Церковь, можно сказать, ведет за собой народ. Она необыкновенно сильна и организационно, и духовно. Можем ли мы к этому прийти в России? Да, если народ в большинстве своем вернется в Церковь. Мы столетиями жили в условиях, когда границы нации и Церкви совпадали.
— А как, на Ваш взгляд, сочетаются идеология сильного государства и Православие? У нас в стране Церковь всегда была под государством, даже до того, как Петр это формально обозначил. Хотя она и стремилась выйти из-под него, получалось это неубедительно.
— Я думаю, что Церковь должна быть свободной от государственной опеки, она не может брать на себя функции государства, нельзя их делегировать ей, нельзя превращать Церковь в некий департамент, который будет заниматься какими-то утилитарными государственными вещами.
— Департамент духовных дел.
— Да, так это называлось когда-то.
— И последнее. Рассказывая о Греции, вы упомянули, что был момент, когда греки во всем ориентировались на Запад. Мы же, русские, постоянно мечемся между Западом и Востоком, между европейским выпячиванием своего "Я" и азиатской растворенностью в общем "Мы".
— А почему "Мы" — это азиатское?
— Ну, возьмем, например, даже японский менеджмент. Он весь построен на командном, семейном принципе, где один ты ничто, а вместе — все.
— Знаете, Европа когда-то тоже была "Мы". И, безусловно, сегодня русский человек отличается от западного в лучшую сторону. При всех наших недостатках, — а они огромны, просто огромны, перечислять их даже скучно, — мы, все-таки пока еще не выбрали окончательно пепси-колу в качестве главной ценности… И это вселяет надежду.
Журнал «Общественное мнение» № 10 (50), 2003 г.