Помимо времени, когда мы становимся на молитву для того, чтобы попытаться обратиться к Господу, есть другое время ― когда не мы говорим с Богом, а, напротив, Он говорит с нами. Когда? Когда мы читаем Его слово, живое, обращенное ко всем людям и вместе с тем к каждому из нас лично. А в том, что это беседа действительно таинственная, глубоко личная, сокровенная, уверяет самый опыт: ведь слово Божие нередко открывается нам совершенно неожиданным образом, так, словно мы читаем его впервые.
…Тогда открылись у них глаза, и они узнали Его. Но Он стал невидим для них. И они сказали друг другу:
не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге и когда изъяснял нам Писание?
И, встав в тот же час, возвратились в Иерусалим и нашли вместе одиннадцать [Апостолов] и бывших с ними
(Лк. 24, 31-33)
«Евангелие все тайнами повито»,— говорил своему ученику, будущему преподобномученику Никону, старец Варсонофий Оптинский. Я услышала эти слова почти через два десятилетия после того, как впервые прочитала Евангелие, но, кажется, знала их все это время. Знала то, что не могла выразить. Почему действительно часто до слез трогают фрагменты евангельского повествования? Может быть, потому, что мы узнаем в них себя, свою встречу со Христом?
Вот двое идут в селение Эммаус. Все мысли их и разговор — о том, что свершилось в Иерусалиме, о Господе Иисусе. Почему же, когда Он приблизившись, пошел с ними, глаза их были удержаны? Скорее всего, потому что в тот момент им не хватало веры. Они уже слышали весть, что Он воскрес, но не осмеливались поверить, потому что уж слишком невероятно было это по меркам обычной земной жизни.
Господь Сам приводит их к вере, изъясняя Писание — так же, как и в последующие годы, столетия, тысячелетия дарует веру тем, кто ищет Его, идет к Нему. Его Евангелие сокровенно действует в человеческом сердце как никакая другая книга. Не горело ли в нас сердце наше, когда мы впервые открыли его?
В моей жизни от первого знакомства с Евангелием до настоящего прихода в Церковь прошло долгих пятнадцать лет. Это мой путь в Эммаус. Вроде веришь — и боишься поверить, хочешь изменить свою жизнь ― но не делаешь этого, не осмеливаешься… В одном я точно теперь уверена ― все эти годы Господь шел рядом, неузнанный. Были в моей жизни встречи с разными людьми, в том числе теми, кто искренне принял учения различных сект, попадали в руки книги Рерихов и прочих восточных «мудрецов». Но не горело сердце, наоборот, становилось тяжело и муторно на душе. Наоборот, в Церкви, душа, яко земля безводная (Пс. 142, 6) стала с упоением впитывать слова Священного Писания, молитвенных и богослужебных текстов, псалмов: Словеса Господня словеса чиста, сребро разжжено… (Пс. 11, 7); Коль сладка гортани словеса Твоя: паче меда устом моим… (Пс. 118, 103)
Горение сердца ― счастье новоначальных. Потом Господь отступает, как бы проверяя произволение твоего сердца: будешь ли ты искать Его, скучать по Нему, как скучал и плакал преподобный Силуан Афонский, трудиться ради Него, или вполне смиришься с состоянием своей теплохладности? Со страхом начинаешь сознавать, что именно к тебе относятся страшные слова Апокалипсиса: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих (Откр. 3, 15-16).
Горение сердца можно утратить, но невозможно забыть. Господь по милости Своей вновь дает пережить это чувство, если ты сам от Него не отступишь. Знаю по опыту: этим Он поддерживает, когда трудно, когда в чем-то переступаешь через себя, если просишь прощения, когда этого совсем не хочется, или, наоборот, прощаешь от всей души, если находишь в себе силы благодарить Бога за скорбь и болезнь… И еще ― иногда оно приходит во время Божественной литургии, когда не видишь Бога телесными очами, но всем сердцем чувствуешь Его близость, и тогда не хочется ничего другого, кроме как сказать: «Господи, в моей жизни нет ничего и никого важнее, чем Ты».