Антон Глущенко — выпускник Саратовского хореографического училища и затем филфака СГУ, специалист в области социального программирования, директор Музея саратовской гармоники и отец семейства — просит меня не называть его пономарем или алтарником. Хотя прихожане храма во имя святого равноапостольного князя Владимира, что в саратовском Детском парке, регулярно видят его в стихаре, прислуживающим, читающим за богослужением. «Пономарь — это тот, кто в храме каждый день, а я так не могу: работа, постоянные командировки. Я прихожу в храм, когда у меня появляется возможность, и помогаю в меру своих сил». Чем же она, эта помощь священнику, для Антона стала, как изменила его жизнь? Охотно отвечающий на все прочие вопросы, именно на этот вопрос он отвечать не хочет. Говорит, что лучше не пытаться формулировать — получатся какие-то общие слова. А на самом деле… И здесь сразу чувствуется: на самом деле это для него глубже всяких слов.
Начинали же мы наш разговор — с гармошки.
— Как случилось, что она вошла в мою жизнь? Познакомился с гармонистами, встречался с ними на праздниках, на чьих-то днях рождения, мы пели, плясали под гармошку — и это не могло не запечатлеться в памяти: громкий, яркий звук, перезвон колокольчиков, чувство единения вокруг чего-то родного, своего. Но понемногу выяснилось, что саратовская гармоника не нужна уже никому. Цех закрылся, последние музыканты-профессионалы и последний мастер, действительно умеющий ее делать, Петр Федорович Текучев, оказались не у дел. И вот мы с моим другом, гармонистом Сергеем Шалимовым, стали думать, что мы можем сделать, чтобы сохранить наше саратовское достояние, нашу исконную традицию. Ведь горстка людей осталась, которые за это держатся: не потому, что хотят заработать, а потому, что жить без этого не могут. И у этих людей в руках сегодня — огромное количество архивных документов, рассказывающих об истории саратовской гармоники, уникальные инструменты, многим из которых больше ста лет. Это инструменты первых саратовских мастеров — Артемьева, Карелина, Жаркова. Наши музыканты в свое время за свои деньги покупали и реставрировали эти гармоники, они в приличном состоянии сегодня и очень хорошо звучат. Мы можем сравнить звук настоящей саратовской гармошки XIX века и тех, которые изготовлялись позже, в советские годы.
Настоящая, старинная гармоника — это очень сложно устроенный инструмент, в котором все делалось вручную: вручную затачивались планки-голоса, каждый голос имел клеймо мастера, и у каждого мастера был свой, особый подход. Мы недавно обнаружили документы, рассказывающие о разных технологиях изготовления гармошки для открытого степного пространства, для игры в лесу и для игры в доме. Звучание старинной гармошки зависит, например, от того, работает ли в комнате вентилятор и где именно он расположен — однажды во время репетиции мы в этом убедились. И когда на такой гармонике исполняется сложное, классическое произведение — а на ней играют и Чайковского, и Баха, только очень мало осталось людей, которые умеют это делать, — впечатление невероятное.
Чтобы не дать всему этому пропасть, нужна была какая-то структура — и у нас появилась идея некоммерческой организации — Музея саратовской гармоники. Мы зарегистрировали его как учреждение культуры, получили документы, дающие нам право заниматься сохранением и представлением этих музейных ценностей, но с помещением у нас пока сложности. Мы провели несколько выставок-концертов за пределами Саратовской области. Участвовали в Ассамблее музыкальных музеев России в Константиново; привезли туда старинные инструменты, рассказали их историю, все были в восторге. Сейчас планируется выставка в доме-музее Рахманинова в селе Павлово, потом нас пригласили в Москву — в октябре будем участвовать в Международном музейном параде, посвященном столетию Всероссийского музейного объединения музыкальной культуры имени Глинки. Только вот в Саратове пока у нас не очень идут дела.
— Будет ли слушать вашу гармошку поколение, воспитанное в лучшем случае — на роке, а в худшем — на попсе?
— Ее надо один раз услышать. Услышать музыку именно профессиональной, качественной гармоники в руках настоящего мастера, который понимает, что это за инструмент. Когда люди это слышат, они понимают, я наблюдал это неоднократно. У нас есть несколько программ, где саратовская гармошка интегрирована в разные стили. В джазовых композициях — это действительно что-то удивительное, это невозможно описать. Человек с определенным опытом продюсерской деятельности знает, как народные инструменты завоевывают интерес публики. Вы слышали виртуоза-балалаечника Алексея Архиповского? (Благодаря Антону услышала и всем очень советую.— Авт.) Он собирает полные залы и держит публику в творческом напряжении. То же можно делать и с саратовской гармошкой.
— Многим саратовцам запомнилось выступление ваших друзей гармонистов на престольном празднике Владимирского храма — в день Крещения Руси. Что привело Вас в Церковь?
— В Церковь я пришел совершенно естественным путем. Зашел, послушал, понравилось, побеседовали, и я понял, что та мудрость, которая живет здесь, в храме, которая заключается в книгах, читаемых за богослужением, очень глубокая, и понять хотя бы толику, прикоснуться — это очень серьезный шаг в становлении личности. И, может быть, необходимое условие человеческой жизни.
— А дальше как процесс шел — трудно, постепенно или разом?
— Первое серьезное погружение, первое ощущение единства с Церковью произошло, когда я стал учиться читать на церковнославянском языке. Изучение букв, титлов, построения текста — настолько сложным казалось это сначала, и насколько это интересно и серьезно для меня теперь! Я всех призываю читать именно церковнославянские книги — не те, где текст воспроизводится с помощью современного русского алфавита, а те, где алфавит соответствует языку. Когда читаешь на церковнославянском, меняется смысл слов, это сразу чувствуешь — слова обретают какое-то иное измерение. А когда церковнославянский текст написан нашими буквами, этого не происходит почему-то. В Церкви все гармонично, и она дает человеку гармонию. Гармония выстроилась в моей жизни, и я уже не могу без нее обойтись — смысл жизни, жизненная основа потеряются, если я ее утрачу.
Второй точкой соединения с Церковью стало соблюдение постов. Пост — это такая вещь, которая все время напоминает тебе о Церкви, о том, что ты к ней принадлежишь, возвращает тебя в ее лоно.
Ежедневное молитвенное правило — тоже очень важно. Это взгляд внутрь себя. В каждой молитве, вечерней или утренней, каждый раз находишь что-то новое. Постоянно связываешь слова молитв со своим опытом и спрашиваешь себя: что мне в этом видится? Иногда, читая молитву, понимаешь, что сделал неправильно. А иногда нужно совершенно абстрагироваться от событий и просто читать и искренне верить, что эти слова на самом деле имеют к тебе совершенно непосредственное отношение.
— Вы сказали, что с верой, с Церковью в Вашу жизнь вошла гармония. Чуть подробнее — что это означает?
— Это самоопределение личности, целостность, духовный стержень, необходимый для общения с окружающим миром. Каким образом я раньше принимал решения, определял, как разговаривать с людьми, как вести себя в той или иной ситуации? «Если я скажу вот так, то этот человек подумает так, а тот — вот эдак…». Сейчас я знаю, что Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь защититель живота моего, от кого устрашуся? (Пс. 26, 1) И что в трудных ситуациях, когда не знаешь, как поступить, когда кругом одни тупики и все кажутся врагами, лучше промолчать, переждать, не лезть напролом и не брать на себя лишней ответственности. Все будет своим чередом, нужно только верить, уповать и молиться. Мне кажется, что люди, вставшие на путь Православия, именно к этому постепенно приходят.
— А какие трудности подстерегали Вас на духовном пути, на пути воцерковления?
— Главная трудность — внутри человека. Внутренний выбор сделать гораздо труднее, чем выбрать внешнее поведение. Если я думаю о каком-то человеке плохо, мне надо остановиться, вспомнить, что осуждать я не должен. Не сделать этому человеку ничего плохого внешне, не оскорбить его, не попытаться ему отомстить — это не так трудно, как отказать себе в праве осуждать его внутренне, наедине с самим собой. Внешнее наше поведение часто бывает вынужденным, оно всегда чем-то регламентируется, а внутри мы свободны. Иногда человек внешне ведет себя безукоризненно, а внутренне — переполнен злобы, ненависти и отчаяния. А ведь твое нутро — это самое главное. И самое сложное.
— Вы, наверное, не всегда встречаете понимание в среде Ваших знакомых, коллег, друзей… Приходится спорить, защищая свои убеждения?
— В агрессивных спорах я стараюсь не участвовать, другое дело — нащупать и затронуть в человеке сомнение в праведности существования вне системы православных координат. Сделать так, чтобы человек заинтересовался. А потом можно, например, дать ему запись церковной музыки и объяснить, что такое Херувимская песнь, когда ее в храме поют. Это реально — помочь человеку прийти в Церковь, нужно только действовать осторожно: не принуждать, но помогать. Это тоже, кстати, очень интересно!
— Я понимаю так, что Вам вообще интересно в Церкви…
— Крайне интересно! Но это не развлечение, конечно! Это совершенно другой, духовный интерес. Мне интересны и взаимоотношения Церкви и общества, и внутрицерковная жизнь, и восприятие самих себя православными, разными людьми, с различным духовным опытом, начиная от ребенка и заканчивая старцем, который всю свою жизнь посвятил духовному труду… Все это очень хочется знать.