Раскаявшийся преступник-рецидивист строит в колонии храм
и отказывается выходить на свободу
Осужденный Анатолий Тошев отбывает 9 лет в липецкой колонии строгого режима № 6 за убийство человека. Это пятый срок Тошева, его общий тюремный стаж — 20 лет. Отсидев две трети срока, он получил право на УДО — условно-досрочное освобождение. Сомнений в том, что заявление Тошева подпишут, у начальства не было: за время пребывания в колонии — ни одного нарекания. Анатолию дали бумагу и ручку, но ничего писать он не стал. Тошев дал Богу обет построить в колонии храм и, пока его не выполнит, никуда из колонии не уйдет. Для него уже давно граница между свободой и неволей проходит не там, где натянута колючая проволока.
"Первый срок я получил в 14 лет"
Староста молельной комнаты Анатолий Тошев третью неделю сидит на одном хлебе и воде. Другие осужденные даже в страшном сне не могут себе представить такого наказания, а Тошев делает это добровольно. У Тошева пост.
— В прошлые годы я питался хлебом и водой только первую и последнюю неделю Великого поста, — говорит Анатолий, — а в этом решил держаться, сколько смогу. Пока получается.
На его робе инициалы: "Т.Ш.". Потому что по паспорту он вовсе не Анатолий, а Таир Шайморданович. Дело в том, что Тошев наполовину узбек. Его отец Шаймордан и мать Мария познакомились во время Великой Отечественной на Белорусском фронте. После войны поженились и уехали на родину мужа — в Душанбе. Там у них родились четверо детей — трое мальчиков и одна девочка. В загсе всех зарегистрировали с восточными именами, но в жизни родители решили "поделить" своих детей поровну. Двое стали мусульманами, двое христианами. Так Таир стал Анатолием. Было это 51 год назад.
Скромный внешний вид и буйная биография Тошева между собой вяжутся с трудом. Впрочем, когда смотришь на его старые фотографии — на них совершенно другой человек. Лицо то же, а человек другой.
— Это уже мой пятый срок, — Анатолий не употребляет более свойственного обстановке слова "ходка". — Первый я получил еще в 14 лет. За избиение одноклассника мне дали 4 года. Пока сидел, добавили еще 2 — тоже за драку, но уже в тюрьме. Освободился в 20 лет и через полтора месяца снова сел на год — за нарушение надзорного режима. Побыл на воле 2 месяца, снова драка — снова тюрьма, три с половиной года. Отсидел от звонка до звонка, погулял немного и снова отправился хлебать баланду. На этот раз получил пять с половиной лет — за то, что съездил по уху начальнику уголовного розыска центрального района города Душанбе.
— Да, биография благородная, но какая-то бестолковая. Ладно бы хоть украли что-нибудь, а то 4 срока — и все бесплатно.
— Это все гордыня, — вздыхает Тошев. — Нет, чтобы стерпеть или хотя бы просто съязвить — я сразу лез драться. Мне и сейчас иногда хочется кого-нибудь очень сильно ударить. Особенно, когда соседи по бараку начинают язвить насчет моей веры. Но теперь я поступаю по-другому. Я начинаю про себя молиться за своих обидчиков и через пару минут всю злость — как рукой снимает.
Когда Анатолий достиг возраста Христа, он стал весьма авторитетной личностью в определенных кругах. Удар по уху начальника угрозыска в совокупности с внушительным уголовным стажем сделали свое дело. Во время четвертого срока он уже ни в чем не имел нужды, а в высших уголовных сферах стоял вопрос о его "коронации". Но стать титулованным вором в законе Тошеву помешала любовь. Любовь к женщине.
— На четвертом сроке один осужденный показал мне фотографию своей сестры, — рассказывает Анатолий. — И я заочно влюбился. Ее звали Татьяна. Мы начали переписываться, потом она стала ездить ко мне на "свиданки". Еще до того, как я освободился, она забеременела и родила сына. Назвала его Анатолием в честь меня. А когда срок закончился, мы поженились.
Это был 1984 год. Тошев решил завязать. Впервые в жизни он целый год, потом еще год и еще жил свободным человеком. Анатолий стал работать специалистом по художественной лепке — этим мастерством он овладел в зоне. Делал лепные алебастровые потолки и стены в театрах, учреждениях, домах состоятельных людей. Зарабатывал очень хорошо: уже через год смог купить трехкомнатную квартиру. Жизнь рисовала радужные перспективы. Но в Таджикистане началась гражданская война.
"Ни росинки случайного"
Каждый день Тошев в утренних молитвах поминает душу убиенного раба Божьего Анатолия. Это его сын. В 1992-м на улице в Душанбе в него попала шальная пуля. А Тошева-старшего исламские фундаменталисты поставили перед нечеловеческим выбором:
— Или, говорят, разводись с русской женой, или вот тебе 24 часа на сборы, — Анатолий жмурится и закрывает ладонью глаза, как будто ему снова приходится выбирать. — Ну как я мог бросить Татьяну? Тем более после того что случилось с нашим сыном. Пришлось спасаться бегством. Взяли только самое необходимое, бросили квартиру и уехали.
Сначала — в Белоруссию. В Гродненской области у матери Анатолия жили родственники — остановились у них. Жить и работать приходилось на положении нелегала: одна зарплата уходила на жизнь, вторая — на штрафы и взятки. Год промучились и уехали в Россию, в Калужскую область, райцентр Износки. Нашли работу скотниками на ферме, но спокойной новую жизнь назвать было нельзя.
— Местные жители — это, конечно, не таджики-исламисты, но уж больно охочи они до магарыча, — вздыхает Тошев. — Раз проставился, два проставился, три проставился. А они требуют еще и еще. Когда я понял, что это никогда не кончится, дал им от ворот поворот. И тут же стал врагом. Начались проблемы на работе. Однажды дело дошло до драки: пришлось биться одному с четырьмя здоровыми лбами. Досталось и мне, и им. Возбудили уголовное дело, семь с половиной месяцев отсидел в СИЗО, но потом дело закрыли за недоказанностью.
После освобождения Анатолий с Татьяной по направлению миграционной службы снова оказались в Калужской области. На этот раз их устроили охранять дачный поселок. Прожили кое-как еще два с половиной года. Но после дефолта 1998 года дачники больше не могли содержать охрану, и Тошевы снова оказались под открытым небом. Накануне зимы.
— В поисках работы мы стали просто кочевать. Татьяна сносила все эти мытарства терпеливо и безропотно, даже после того как отморозила себе руку. Однажды в электричке старушки подсказали нам, что мы можем перезимовать в Оптиной Пустыни. Доехали до Сухиничей, а оттуда 64 километра шли пешком — ни одна попутка не остановилась. Когда приехали, я поселил жену в бесплатную гостиницу, а сам пошел на службу. Там как раз была всенощная — накануне какого-то большого праздника. В эту ночь со мной что-то произошло. Я молился до самого утра. Я не мог остановиться.
Тошевы перезимовали в Оптиной. Анатолию удалось пообщаться с духовником монастыря — схиигуменом Илием. Этот старец долгое время жил на святой горе Афон, а 15 лет назад по приглашению патриарха Алексия II приехал возрождать духовные традиции Оптиной Пустыни. За это время он стал одним из почитаемых духовных наставников в России.
— Когда я зашел к нему в келью, он только посмотрел на меня, вздохнул и тихо так, но твердо сказал: "Тебе надо круто изменить свою жизнь. Очень круто", — у Тошева на минуту появилось такое выражение лица, какое, наверное, было в тот момент, когда он слушал старца. — В тот момент я так до конца и не понял, что такое это "круто". Все шло к тому, что мы могли остаться в Оптиной. Татьяна получила работу в трапезной, а я мог жить и дальше насельником. Это я теперь понимаю, что в этом и заключался промысел Божий — где же мне еще было обрести себя, как не в монастыре, который, говорят, когда-то основал раскаявшийся разбойник Опта. Но в тот момент во мне опять взыграла гордыня. Я решил, что не могу себе позволить жить иждивенцем — пусть даже здесь, в святом месте. Заставил Татьяну отказаться от работы, и весной мы покинули монастырь. Устроился пастухом в 20 километрах от Оптиной, решил, что будем жить скромно, вести благочестивый образ жизни, ходить в церковь. Это ошибка очень многих людей — идти в атмосферу угара и думать, что ты не угоришь, потому что не хочешь угореть. Как сказал один святой: у Бога не бывает ни росинки случайного. То, что случилось потом, не могло не случиться. Напарник мой Юрка, с которым мы по очереди пасли стадо, очень сильно поддавал на пару с женой своей Валентиной. Дошло до того, что я его в дом перестал пускать. И вот однажды в очередной раз выгнал его с порога, а сам пошел сигарет купить. Прихожу, а он в сенях Татьяну мою руками душит. Ну тут меня с тормозов и сорвало. Не помню, что я делал, но только когда я в себя пришел, Юрка был уже неживой.
"Я сел в тюрьму и стал свободным"
Когда входишь в ДК колонии № 6, где находится молельная комната — можно не спрашивать. Идешь на запах ладана. Здесь, на зоне, этот запах воспринимается совсем не так, как на воле. Здесь это один из запахов свободы. А для тех, кто приходит сюда молиться, — единственный.
— Когда мне предложили написать заявление на УДО, для меня это уже не был выбор между тюрьмой и волей, — Анатолий отвечает на главный вопрос. — Несвобода — она ведь не в темницах, а в душах. Чем отличается образ жизни арестанта и монаха? Да, в сущности, ничем. Монах тоже живет за стеной, терпит многие лишения. Только осужденный делает все это по принуждению, а монах — добровольно. И что для одного — "лишение свободы", то для другого — ее обретение.
Анатолий подошел к книжному стеллажу. По описи в молельной комнате 1238 книг по религиозной тематике. Достал "Путь ко спасению" Феофана Затворника.
— Вот, святитель Феофан. В XIX веке жил. В самый расцвет своей церковной карьеры взял и ушел в добровольный затвор. И провел в полном одиночестве 24 года. Если сравнивать с "лишением свободы", то это даже не особый режим. Особистов хотя бы на прогулку выпускают, а Феофан из кельи вообще не выходил. И в таком вот добровольном карцере он написал книги, которые до сих пор наставляют в духовной жизни не только простых верующих, но даже архиепископов и патриархов.
— Анатолий, ты хочешь сказать, что как только ты сел в тюрьму, так сразу и стал свободным?
— Как только осмыслил, что со мной произошло. Это случилось еще в СИЗО. Я вспомнил старца, которого ослушался. Я понял, что на этот раз мой срок — это больше, чем просто наказание за преступление. Я уклонился от монастырской жизни и тут же получил монастырскую жизнь навыворот — тюрьму. Я понял, что в моих силах максимально приблизить эту тюремную реальность к монастырской. Я еще в СИЗО начал молиться, а здесь, в колонии, нашел единомышленников. А потом я дал Богу оброк — оставаться в колонии до тех пор, пока не построю храм. Так что УДО я воспринял как искушение — точно такое же, какое у меня было, когда я решил уйти из Оптиной Пустыни. Тогда я поддался этому искушению, теперь устоял.
— А как же жена Татьяна? Она ведь, наверное, ждет.
— От Татьяны уже несколько лет нет вестей. Последний раз она писала мне из какой-то больницы в Тульской области. После того как меня посадили, ее выгнали с жилплощади, хотя не имели права этого делать. Наверное, теперь где-то скитается. А может, подвизается в каком-нибудь монастыре.
— Анатолий, рано или поздно срок кончится, и руководство колонии сделает тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Что будешь делать после освобождения?
— Поеду в Оптину. К Илию. Как он скажет, так и будет.
Бумажный кораблик как средство спасения
Тошев, наверное, единственный осужденный в России, у которого есть собственный ключ от целого здания, находящегося на территории колонии. Это здание — храм Смоленской иконы Божией Матери Одигитрии. Анатолий каждое утро приходит сюда зажечь свечу и помолиться. Начальники доверяют ему так, как не доверяют некоторым сотрудникам охраны.
Здание и купол храма уже готовы, осталось установить кресты и произвести отделку. Отец Роман, который курирует стройку от Липецкой епархии, обещает, что в этом году в храме уже начнутся службы.
— Быстро управились, — говорит отец Роман. — Всего 3 года прошло с тех пор как в колонию приезжал митрополит Воронежский и Липецкий Мефодий. Анатолий тогда сам обратился к владыке с просьбой помочь построить отдельно стоящий храм. Владыка благословил. С тех пор епархия поставляет стройматериалы, а группа осужденных вместе с Анатолием строят.
Захожу в храм. На строительных лесах стоит трехмачтовый фрегат. Не успеваю опомниться, как в храм заходит осужденный Владимир Мамаев, берет корабль, извиняется и уходит.
— Это наш прихожанин, — улыбается Тошев. — Отбывает 12-летний срок за убийство. Он полгода назад начал ходить на богослужения, и тут же у него талант прорезался — начал конструировать из бумаги корабли и храмы. Делает их и в воскресные школы отдает. Говорит, что это он так спасается. Но только сам он не любит об этом рассказывать. В бараке и так много язвят по этому поводу. Но я думаю, что, как только мы на храме кресты установим, язвить перестанут. Крест на храме — это самый главный аргумент в нашу пользу.
Рядом с церковью — своеобразное напоминание о смерти. Ворота с табличкой: "Отделение для ВИЧ-инфицированных". Когда храм достроят, мимо этой надписи будут ходить крестным ходом осужденные и петь: "Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ!".
— Александр Сергеевич, — спрашиваю замполита колонии Александра Пивеня. — А поступок Тошева на кого-то из осужденных или работников колонии повлиял?
— Нет, — вздохнул замполит. — Не повлиял. Если честно, всем просто наплевать. Так и напишите.