Слово — вещь противоречивая. С одной стороны — колебание воздуха или набор буковок. С другой — более или менее адекватное выражение мысли. Бывает, слово ничего не значит, бывает, оно убивает. Но человек всегда в ответе за свои слова: либо за их смысл, либо за его отсутствие. И мера ответственности заметно увеличивается, если эти слова читает или слышит много людей. Поэтому журналистика как форма писательского творчества сопоставима в этом отношении с профессией врача. Врач неверным лечением может навредить телу, журналист бессмысленным, неверным, лживым словом — душе человека: увести не туда, заставить думать не о том… Наш сегодняшний гость и собеседник, один из самых ярких и известных репортеров России, журналист газеты "Известия" Дмитрий Соколов-Митрич подобную меру ответственности принимает. В его статьях нет бессмыслицы и фальши. А что есть?
"Искусственное сердце мира не выживет. Я предпочитаю подчиняться законам — историческим, природным, Божественным. И если для того чтобы появилось единое "Сердце мира", нужен еще один Всемирный потоп, пусть он будет. Потому что сердце должно быть настоящим",— эта цитата из одной статьи Дмитрия очень точно передает его отношение к жизни. Впрочем, любой его текст в газете так или иначе отражает мировоззрение автора.
Дмитрий Соколов-Митрич — московский житель, но в столице его застать трудно, потому что он "работает" в командировках по России, разыскивая "большой" материал, который иногда не виден с близкого расстояния. На все описываемые события и своих героев смотрит чуть отстраненно, но в то же время это не означает равнодушия — приобретенного свойства души, неприемлемого для журналиста. Соколов-Митрич осветляет (а может, правильнее было бы сказать — высветляет) даже самые темные сферы жизни. Хотя пишет о наркомании, о смерти, о деградации человека, о войне и о человеческом горе. Однако после прочтения его статей не остается ощущения безысходной тоски. Сквозь газетные строчки проступает вечная истина… Это человек, который просто, ясно и искренне может говорить обо всем. О жизни и смерти, о Боге и вере, о сиюминутности и вечности, о настоящем и прошлом.
За цикл материалов о сектантах, пытавшихся заработать на трагедии в Беслане, 24 марта Дмитрий получил профессиональную журналистскую премию "Золотой гонг", которую можно сравнить по значимости с "ТЭФИ". И при этом Соколов-Митрич, как писали недавно в информационных сводках,— "начинающий православный сценарист". Документальный фильм "Путь ко спасению", для которого Дмитрий написал сценарий, стал лауреатом десятого фестиваля православных телефильмов "Радонеж" в 2004 году.
Уметь удивляться
— Дмитрий, расскажите о себе. О том, как Вы стали журналистом, что Вас на это подвигло?
— Я родился в 1975 году в семье наполовину рабочей, наполовину интеллигентской. Папа работал монтажником, мама закончила филфак Ленинградского государственного университета и с тех пор работает в туризме. Появился я на свет в городе Гатчина Ленинградской области — там парки и дворцы. А потом мама переехала к папе в подмосковный Электросталь — там заводы с трубами и пролетарские кварталы. Лето проводил в Гатчине у бабушки с дедушкой, а остальное время — в Электростали. Наверное, эти две противоположные культуры — пролетарская и аристократическая — оказали на меня в равной мере свое воздействие. Я до сих пор так и не понял, какое из этих двух начал больше люблю. Блеск или грязь, почвенность или воздушность. Наверное, мне повезло, что есть и то, и другое. Может быть, благодаря этому у меня более широкая амплитуда понимания, чем у тех, кто полностью принадлежит какому-то одному сословию.
— Журналистом стал довольно банально. Выехал на юношеском тщеславии. А если кто-нибудь сказал бы классе в пятом-шестом моей учительнице по литературе и русскому, что я буду журналистом, она бы долго смеялась. Сочинения писал безобразно. До тех пор пока однажды не попробовал писать, забыв о том, чего хочет преподаватель, и придумать какую-нибудь собственную головокружительную концепцию, воспринимая заданную тему лишь как мотив для собственной. И тогда все стало получаться. Я обнаглел до того, что в угоду своей концепции частенько придумывал цитаты из головы. Даже во вступительном сочинении на журфак МГУ две цитаты из пальца высосал. Приписал их малоизвестным поэтам-футуристам: одну — Елене Гуро, другую — Сергею Боброву. И никто не заметил. Зато почему-то исправили запятую перед "но".
— Репортажи так же пишете?
— Если бы я так же писал репортажи, то давно уже стал бы юристом. По судам затаскали бы. Но, слава Богу, пока ни разу по моей статье не было ни одного иска. Если не считать "товарищеского суда" Большого жюри Союза журналистов России по статье "Убить постмодерниста", посвященной скандальной выставке "Осторожно: религия!". Но и на этом суде меня оправдали. Опыт школьных сочинений научил меня творчески относиться к реальности. Не к фактуре, а к реальности. Журналист должен быть не фиксатором, а режиссером увиденного. Запоминать не только произошедшее на его глазах, но и свою реакцию на произошедшее. Это как в переводе с одного языка на другой. Иногда, чтобы точно перевести фразу с английского на русский, нужно сказать что-то совсем другое.
— Каких качеств требует от человека профессия? Чего она потребовала от Вас? А может, чем-то наделила, что-то отняла?
— Журналист остается журналистом до тех пор, пока умеет удивляться. Запас прочности репортера — его чувствительность. Как только он все повидал и все узнал, ему пора уходить в другую сферу деятельности. Опытность журналиста не в том, чтобы досконально знать какую-то тему, а в том, как выстроить свое знакомство с очередным событием так, чтобы удивиться самому и удивить читателя. Но чувствительность — это ни в коем случае не наивность. Вообще, у журналиста на его профессиональном пути четыре ловушки: наивность, цинизм, алкоголизм и деньги. Именно в такой последовательности. В наивности многие застревают от недостатка работы ногами. Сидят в офисе на телефоне и дальше пресс-конференций и банкетов не выбираются, потом занимают какие-то должности и со своими зелеными жизненными установками начинают учить писать других. Другие уже что-то повидали, хлебнули негативных впечатлений от действительности и застревают в цинизме. Мол, я крутой, я Норд-Ост видел, я в Беслане был. Какие еще человеческие ценности? В мире есть только кровь и деньги. Окунуться в цинизм даже немного приятно. Это как шапку на морозе снять. Круто, все на тебя смотрят. Только долго так не проходишь — мозги отморозишь. Если человек не смог преодолеть свой цинизм, он почти неизбежно спивается или продается. И к тому, и к другому профессия располагает.
— А если журналист все же смог преодолеть свой цинизм?
— Тогда он достиг зрелости. То, что было наивностью, становится чуткостью, то что было цинизмом, перерождается в самоиронию, а опыт увиденного постепенно начинает диктовать собственный взгляд на происходящее и формировать мировосприятие. Этот процесс неизбежен. Журналистика помогает избавиться от многих иллюзий, но если вместо них остается пустота, если им на смену в душу не приходит какая-то большая правда, то человек погибает. Бухгалтер или дантист может каждый день ходить на работу, жить своей маленькой материальной жизнью, но так и не испытать нищеты духа, потому что он живет надеждой на то, что где-то есть какая-то другая жизнь, которую он, может быть, когда-нибудь попробует на вкус. Журналист видел этой другой жизни достаточно, для того чтобы понять, что никакая она не другая. Обманывать себя он уже не в состоянии.
— В одной из своих статей Вы как-то с иронией написали: "Негативные статьи почему-то легче писать, чем позитивные. Там предельно ясно распределение ролей: ты, белый и пушистый, с тоской взираешь на то, какие все серые и скользкие. А чтобы написать позитив и не впасть в розовые сопли — это ж нужно людей полюбить, а за что их любить-то?..". Эта болезнь современной журналистики, откуда она?
— Да, современная журналистика страдает негативизмом, хотя и в меньшей степени, чем лет пять назад. И не только в России. Негативизм вообще свойствен либеральному мировоззрению, просто журналисты, в массе своей, являются одними из наиболее ярких и заметных носителей этого мировоззрения. Принято считать, что журналисты — это цепные псы демократии, поэтому им вроде как и положено всех кусать по любому поводу. Но мне кажется, что обилие негативизма в СМИ объясняется гораздо проще. Критика — всегда самовозвышение. Чтобы талантливо написать о хорошем человеке, что он хороший, нужно всерьез поверить, что он лучше тебя. А это нелегко. Да еще и рекламный отдел косо смотрит — что это ты так раздобрился? Может, тебе денег заплатили? И журналист тогда думает: "Да ну их. Лучше быть грешным, чем слыть грешным". И идет по наиболее простому пути — по пути негативизма.
— Как Вам удавалось избегать упреков рекламного отдела?
— Я никогда не писал ничего так, чтобы сделать приятное герою репортажа. Даже если писал позитив. Большинство моих "позитивных" публикаций их героям категорически не нравились. Они иногда даже гневные письма в редакцию присылали. Это единственное, что меня оправдывало.
— Вот Вы говорите, что журналисты — носители либерального мировоззрения. О Вас, судя по вашим публикациям, этого не скажешь.
— Тут надо вернуться к тому моменту моей жизни, когда начиналась моя журналистская карьера. Это было в 1995 году, я был студентом третьего курса, но уже работал в штатной должности в "Общей газете". Даже по тем либеральным временам это была ультралиберальная газета, и я полностью разделял ее точку зрения по большинству вопросов. В профессиональном плане за пять лет работы в этом издании многому научился, но когда ушел в "Известия", от моих либеральных установок не осталось и следа. Просто то, что я видел в командировках по России, никак не сочеталось с тем, что писала "Общая газета". Ее установки все более казались мне фарисейскими. В сущности, либерализм — это фарисейство XX века. Это, прежде всего, не экономическая доктрина и даже не политическое направление, а именно морально-этический свод правил, свойственный определенному психотипу. Главная установка либерала: "Ничто на свете не выше человеческой личности". То есть меня, любимого. Отсюда — все остальное.
— В обществе за журналистами закрепилась не очень хорошая репутация, которую можно выразить словом "продажные". Коснулось ли Вас это как-нибудь?
— Продажность — это свойство не профессиональное, а человеческое. Я видел достаточно продажных людей из той породы, которую принято считать "совестью нации", и в то же время мне попадались кристально чистые чиновники, таможенники, даже гаишники. Что касается журналистов, могу сказать, что слухи об их продажности сильно преувеличены. Отличить заказную статью от незаказной порой очень трудно. Нередко пиарщики собирают позитивные публикации о своем заказчике, заносят их в смету расходов, а деньги просто-напросто крадут. Заказчик при этом уверен, что оплатил эти статьи. Еще миф о повальной продажности журналистов поддерживается теми, кому больше нечем оправдаться, кроме как сказать: "Да это заказная статья!". Лично я легко отличаю оплаченную статью от неоплаченной по тому, насколько талантливо она написана. За деньги даже у самого талантливого журналиста получится подделка. Где-нибудь все равно промелькнет заискивающая интонация или тень стыда. Это как в любви. Настоящую любовь не купишь — все равно получится муляж. Меня как-то Бог миловал от искушений. Их просто не было, когда я получал мало, а когда они появились, уже стал достаточно хорошо зарабатывать.
От парадоксальности к ясности
— О чем, кроме безмолвного и невыразимого человеческого горя, Вы писать не смогли бы и почему? И о чем писать не хочется, не хотелось и не будет хотеться?
— О безмолвном и невыразимом человеческом горе я как раз писать считаю нужным. Но только так, чтобы читателя это не повергало в тупое отчаяние, а указывало путь из этого горя. За какие темы я никогда не возьмусь? Никогда не буду писать, что аборты — это хорошо, что секты — это проявление свободы вероисповедания, что легкие наркотики не вредны. Даже если будет суперинтересная, с точки зрения профессии, тема, я не возьмусь за нее, если эта статья может добавить яду в информационное пространство России. Информация — это воздух, которым мы дышим. Ею можно отравиться так же, как ядовитым газом. Что бы ни говорили сторонники либерализма, человек не сам принимает решения, он руководствуется неписаными правилами той среды, в которой живет, а эти правила пишутся незаметно и без его участия. За 10 лет я успел понять, что информационное поле — это не пастбище, на котором мирно пасутся разные СМИ. Это поле боя, на котором идет война за мозги и души. Пока Россия эту войну проигрывает. Свою задачу я вижу в том, чтобы заниматься "оборонительными темами".
— Что такое правда? Всегда ли читателю необходимо знать правду или нет? Вы всегда пишете только правду? Где и каков в этом случае критерий объективности?
— Конечно, правда — это не просто достоверность информации. Простой пример. То, что в России участились случаи проявления ксенофобии в отношении мигрантов — это правда. Но если газета пишет об этом из номера в номер, но молчит о не менее редких случаях национализма мигрантов в отношении коренного населения, то газета начинает лгать. Когда в Краснодаре группа малолеток-скинхедов осквернила 15 армянских могил, шум стоял на всю страну. Это правильный шум, так и должно быть. Но такой же шум должен подниматься и тогда, когда оскверняют русские могилы. На днях в Лиманском районе Краснодарского края трое чеченцев устроили погром на русском кладбище, повалили 17 крестов. И об этом не написала ни одна газета. Такое молчание — тоже ложь. Сегодня геббельсовский принцип пропаганды — чем невероятней ложь, тем легче в нее верят — уже давно неактуален. Сегодня, чтобы искусно лгать, нужно все время говорить правду. Одно и то же событие можно осветить диаметрально противоположно, в обоих случаях не греша против достоверности информации. Даже в жанре сухой информационной заметки. Просто по-другому отобрать факты, по-другому разместить материалы в газете. Одни и те же телесюжеты в выпуске новостей можно расставить в другом порядке, и впечатление от картины дня будет совсем другим. Так что когда журналист говорит: "Я написал только правду и ничего кроме правды",— это еще ничего не значит.
— В чем заключается Ваша правда?
— Я стараюсь писать так, чтобы после моих статей у людей возникало ощущение ясности, а не замороченности. Сегодня у людей в России огромная потребность в ясности, и эта потребность с каким-то маниакальным упорством игнорируется. Без ясности, целостности сознания человек нежизнеспособен, у него нет смысла, повода для жизни, а значит, нет жизненной силы. Если мы не обретем этой ясности, мы обречены на вымирание. Мне кажется, главную ложь несут те, кто старается раздробить наше сознание как можно мельче, погрузить общество в хаотичное многоголосье, сводящее с ума.
— В каждой Вашей статье есть хоть какое-нибудь обращение к духовной жизни человека. Понимаешь, что Вы — человек верующий. Как Вы пришли к Богу? Как можно стать верующим, оставаться доброжелательным и настолько позитивно настроенным человеком, исследуя, описывая страшные стороны человеческой природы, последствия их проявления?
— Именно потому, что каждый раз, погружаясь в этот мутный информационный поток, хочется глотнуть свежего воздуха. Это настолько насущная потребность, что иногда кажется, что это не духовная и даже не психологическая, а физиологическая необходимость. К вере начал приближаться тогда, когда десять лет назад начал ездить по России. С каждым новым километром я был к ней все ближе. Уверен на сто процентов, что абсолютно любой человек, если только в нем есть хоть капля восприимчивости и логики, после десяти лет регулярных поездок по России поверит в Бога. Многим хватает одной поездки. Я человек толстокожий, поэтому мне понадобилось лет пять. Потом просто стало страшно. Я понял, что еще двадцать лет жизни без веры, и Россию можно будет выбрасывать на помойку. Это актуально до сих пор.
— Почему большинство журналистов этого не осознает?
— От недостатка информации и профессионального опыта. Вы не представляете, насколько виртуальна жизнь в Москве. Недавно я был в командировке в Твери с фотографом, который дальше Москвы раньше и не выезжал. Он был в шоке: оказывается, в Твери ходят трамваи. Если журналисты не знают, что в Твери ходят трамваи, откуда им знать, что в России люди вымирают? Это касается не только журналистов. Москва — это аквариум, в нем можно себе позволить жить в угоду отвлеченным нормам "цивилизованного общества" и плевать на то, что за эти нормы приходится платить жизнями миллионов. Москва — это мозг, который не хочет знать, что по телу уже пошла гангрена. Но рано или поздно гангрена доберется и до мозга.
— Как Вам удается сочетать жизнь воцерковленного человека и суматошную жизнь журналиста?
— Да, пожалуй, что совсем не удается. Профессия к богоугодной жизни не располагает, хотя это, конечно, не может быть оправданием. Мне приходится видеть много людей, которые, будучи атеистами, грешат гораздо меньше меня. Некоторые из них иногда спрашивают: "Ну и что толку, что ты веришь в Бога, а мы нет? Ты от этого лучше нас все равно не становишься". Но речь ведь и не идет о том, что человек верующий чище неверующего. Просто я чувствую себя звеном в какой-то вселенской цепи. Пусть я не самое прочное звено, но все же я часть огромного целого, а не просто песчинка, носимая ветром. С тех пор как я поверил в Бога, для меня нет ничего бессмысленного, для меня все взаимосвязано. Религия в переводе на русский язык означает "связь", потому что связь — корень жизни. Все, что живет, все включено в мировую систему, вершина которой — Бог. Независимость — это формула смерти. Когда жизнь распадается на независимые частицы, получается бесплодный песок. Конечно, я стараюсь совершенствоваться в своей христианской жизни. В этом смысле профессия журналиста с ее постоянными падениями хороша только одним: она не дает возгордиться.
— Значит, человек Дмитрий Соколов-Митрич мешает журналисту Дмитрию Соколову-Митричу?
— Постоянно мешает. Автор Соколов-Митрич гораздо лучше человека Соколова-Митрича. Однажды мне предложили попробовать себя на роль ведущего православного ток-шоу, и когда я не прошел, то испытал облегчение. Если бы у меня было узнаваемое лицо, ему пришлось бы постоянно краснеть за мое поведение.
— В вашей статье о пожизненно заключенных, которая называется "Поза Ку", Вы не даете своего отношения, выражая его подспудно. Как железом по стеклу — фраза о том, что пожизненно заключенные "уже в космосе, на земле их нет". А как Вы сами относитесь к людям, которые находятся в позе Ку, потому что сказать "живут" как-то язык не поворачивается?
— В этом репортаже речь идет о террористах, отбывающих пожизненное наказание. Я там общался с террористом Темирбулатовым по кличке Тракторист, с людьми, подготовившими взрыв дома в Буйнакске. Показывал условия, аналогичные тем, в которых позже оказался Салман Радуев. Это был репортаж не просто о специфике пожизненного наказания. К ответу на Ваш вопрос ближе мой репортаж из другой колонии для пожизненно осужденных. Она находится в Вологодской области, называется Огненный остров. Это бывший монастырь, стены уходят прямо в воду. Репортаж называется "Иноки ГУИНа", и в этом названии — мое отношение к теме. Граница между свободой и несвободой проходит не по линии колючей проволоки, а в душе человека. Чем отличается монах от пожизненно осужденного? Только состоянием души. До свободы всегда один шаг, и этот шаг не за ворота тюрьмы. Одни свободны и в заточении, другие останутся невольниками, даже если их выпустить на свободу. Феофан Затворник провел в полном затворе 28 лет, даже на прогулку, в отличие от этих осужденных, не выходил. По теории канадского психолога Селье он должен был умереть еще на втором десятке лет. Согласно кривой Селье, после десяти лет жизни человека в неволе без надежды на освобождение в организме начинаются процессы распада. Человек умирает без всякой болезни. Почему этот закон не действовал на Феофана Затворника? Потому что он был свободен. "Благодать всем обща,— говорил святитель Феофан.— А без благодати человек всегда невольник — и в темницах, и в светлицах". Не по закону ли Селье сегодня многие формально свободные люди умирают в 30 лет?
— Стилистика Ваших статей кинематографична, если можно так сказать. Некоторые статьи, как мне показалось, написаны так, как Эмир Кустурица снимает свои фильмы. А кто Вам из режиссеров нравится, писателей, поэтов? О ком можно было бы сказать: "Его творчество повлияло на меня"?
— Кустурица — мой любимый кинорежиссер. "Жизнь как чудо", "Андеграунд", "Черная кошка, белый кот" и другие его фильмы я пересмотрел десятки раз и пропитался их духом. Это величайший режиссер нашего времени. В своих репортажах стараюсь придерживаться его главного метода: от парадоксальности к ясности. Его приемы фантастичны, непредсказуемы, они из карнавального мироощущения, но не лишают фильмы предельной чистоты и прозрачности. Поверженное распятие, висящее на одном гвозде в финальной части фильма "Андеграунд" — формально богохульство, но фактически после этой сцены хочется упасть на колени, плакать и молиться. Голливудские продюсеры в фильмах о войне тратят миллионы долларов на батальные сцены. В их фильмах сотни людей истекают кровью, и все равно получается мишура. Кустурица весь ужас войны выразил в одной трехминутной сцене бомбардировки Белградского зоопарка. Показать человеческий ужас через ужас звериный — настолько неожиданный удар, что перехватывает горло. Кустурица — это, пожалуй, сильнейшее творческое впечатление, которое я испытал в зрелом возрасте. Люблю музыку. Очень разную. Нет такого жанра, в котором мне не нравились бы отдельные образцы. Музыка разных культурных групп помогает лучше понимать эти культурные группы. Я часто пишу в наушниках. Литературой и поэзией много интересовался в юности, сейчас меньше. Большое влияние на меня оказал Пастернак, Розанов, Ремизов, Арсений Тарковский, кто-то еще. Лет до двадцати трех сам активно писал стихи. Сейчас пишу по стишку в год и считаю, что этого достаточно. Писать больше — это уже самолюбие.
Путь ко спасению один
— Расскажите, пожалуйста, о фильме "Путь ко спасению"? О чем он?
— Фильм о жизни Вышинского Свято-Успенского монастыря, в котором подвизался святитель Феофан Затворник. О людях, в которых живет слово святителя Феофана. Свято-Успенский монастырь находится в селе Выша Шацкого района Рязанской области. Это в 350 километрах от Москвы. Места фантастически красивые. Феофан Затворник говорил о них так: "Лучше Выши только рай". В конце XIX века, будучи главой Владимирской епархии и имея отличные перспективы в смысле церковной карьеры, он вдруг просит Святейший Синод разрешения на полное уединение в Вышинской обители. Многие современники восприняли этот поступок неоднозначно, но будущее показало, что, уединившись от мира, святитель Феофан сделал для него больше, чем если бы оставался в архиерейском служении. В течение 28 лет он находился в своей келье, даже не выходил на прогулки, лишь молился, писал богословские труды и переписывался со своими духовными чадами. "Путь ко спасению" — это название его главного труда.
— В сущности, Феофан Затворник стал основателем христианской психологии. Он впервые попытался определить структуру христианской души и нашел ее главное свойство — цельность, нераздробленность. В Выше это особенно хорошо видно. Дело в том, что монахиням приходится жить и служить в одних стенах с сумасшедшими. В советское время на территории монастыря расположили областную психбольницу. Новое здание для нее начали строить несколько лет назад, но пока почти 500 пациентов продолжают жить в бывших монашеских корпусах. По сути, они и являются носителями сознания, лишенного цельности. Я говорил с директором этой больницы. Она говорит, что в последние годы число больных с диагнозом шизофрения неуклонно растет. Природу этой болезни до сих пор пытаются разгадать врачи всего мира. Одна из версий — социальная, она основана на том, что раздробленность общественного сознания влечет за собой раздробленность сознания индивида. Корень болезни — мир, лишенный ясности. То есть к шизофрении располагает сама система равноправных и равновесных ценностей, где грех не грешнее святости, а праведность ничем не лучше греха.
— Герои фильма — это монахини, священники и насельники Вышинского монастыря: отец Лука, отец Василий, игумения Нонна, монахини Варвара, Наталия и схимонахиня Татиана. У каждого из них своя история. Например, схимонахиня Татиана до того, как приняла постриг, родила и воспитала 14 детей. Все они стали либо монахами, либо священниками, либо женами священников. "Я послужила Богу материнским послушанием, теперь служу монашеским",— говорит матушка Татиана. Отдельный эпизод посвящен жизни колонии для пожизненно осужденных, которая находится в соседней Мордовии. Туда отец Лука ездит окормлять заключенных. Через этот эпизод я хотел показать то, о чем мы уже говорили: что граница между свободой и несвободой проходит не по линии колючей проволоки, а в душе человека. Кончается фильм воскресной утренней службой, на которую приходят все герои фильма. Несмотря на разные судьбы, путь ко спасению у них один.
— Когда фильм можно будет увидеть простому зрителю?
— Фильм снят телекомпанией "Бакалавр" по заказу телеканала ТВЦ. Он уже был показан по этому каналу. Возможно, еще раз его можно будет увидеть на канале "Культура", но когда — пока неизвестно.
— "Путь ко спасению" — это название книги святителя Феофана Затворника, фильма и довольно расхожее сегодня выражение…
— Если честно, название не мое. Это плод коллективного творчества на последнем этапе работы над фильмом. Я хотел назвать фильм "Цветок, доросший до небес", но этот вариант забраковали.
— Скоро Вы начнете работу над новым фильмом. О чем он будет? Как Вы его видите?
— Это будет фильм о Богоявленском кафедральном соборе в Елохове. В советское время это был патриарший собор, здесь проходили все главные события церковной жизни при патриархах Сергии, Алексии I, Пимене. Сегодня это кафедральный собор Москвы. В нем сосредоточено очень много святынь: мощи святителя Алексия, длань апостола Андрея Первозванного, часть главы Иоанна Златоуста, один из самых ранних списков Казанской иконы Божьей Матери. За 26 минут этого фильма мы с режиссером Виктором Беляковым постараемся показать историю и современную жизнь этого храма. Сюжет фильма будет строиться в рамках одного дня — начинаться рассветом, заканчиваться закатом. Это образ христианской жизни, которую всю надо прожить как один день, потому что он всегда может оказаться последним.