Заслуженная артистка России Елена Блохина — о театре, вере и внутреннем поиске
В Саратове ее знают как замечательную, самобытную актрису. Ее любили, на нее ходили всегда: и тогда, когда она была примой в легендарном ТЮЗе Киселева[1], и позже, в эпоху театра АТХ[2]. На нее ходят и сейчас, когда она играет на сцене Театра драмы имени Слонова[3].
Эта любовь не имеет ничего общего с шумной популярностью или звездностью. Свет Елены Блохиной был тихий, приглушенный. В него хотелось всматриваться, изучать. Ее образы ни на кого не похожи, а причиной тому — верность себе, своему нутру, актерскому и человеческому. Такая верность, при которой человек не станет себя разменивать, предавать, что бы с ним ни случилось.
Путь Елены Блохиной к вере тернист, как у многих творческих людей. В определенный момент перед нею встал вопрос: как совместить веру с профессией? Однако, уйдя однажды из театра, Лена снова в него вернулась. И убедилась: одно другому должно не мешать, а помогать. И не только ей самой помогать, но и зрителям.
Между образом и собой
— Есть мнение, что актерам свойственна многоликость. Она входит в человека помимо его воли и становится со временем частью характера. Тебе знакомо это ощущение или грань между собой и образом ты проводишь легко?
— Думаю, мне ближе второй вариант. Во-первых, все мои образы, если так можно выразиться, скорее положительные и совсем не страшные. Во-вторых, есть уже определенный опыт в профессии, который помогает не потеряться в этом ролевом лабиринте. Тут еще многое зависит от материала. Есть драматургия, которая не претендует на тебя целиком. А есть, которая претендует и требует духовных усилий и внутренней борьбы, чтобы остаться собой, чтобы тебя не разъедали страсти. Бывает, что сам образ тебя влечет, и ты не можешь не поддаться этому влечению. Вообще, период наслоения образов, шелухи какой-то в моей жизни, наверное, был. Но, слава Богу, я смогла это осознать.
— Бывает, что, культивируя в себе чужие страсти, невольно ими заражаешься?
— На самом деле, все страсти, которые есть в природе, уже заложены в человека. Все они в нас есть, к сожалению. И каждый может при желании отыскать в себе такие перлы, что не приведи Господь. В этом смысле артисту не надо ничего изобретать, достаточно поглубже заглянуть в себя. Кроме того, артист, быть может, лучше других умеет наблюдать и запоминать какие-то события и откладывать их в своей внутренней копилке. На театральном факультете нас учили пользоваться своей эмоциональной памятью, воображением, жизненным опытом. Для артиста это уже профессиональные качества, которые он при необходимости может вытаскивать наружу.
— Вот так просто? Когда нужно — вытащила, пришла домой — забыла?
— В общем да. Ненужный мусор — зачем его хранить?..
— С раздвоением выяснили. А как насчет испытания славой?
— Думаю, что если человек незрелый, и на него сваливается какой-то грандиозный успех, он действительно может потерять ориентир. Обычно это происходит помимо твоей воли, тебя несет на волне успеха и уже начинает казаться, что так и должно быть, что ты лучшая и поэтому у тебя до конца твоих дней все будет хорошо…
У меня был такой период, когда я работала в ТЮЗе. И было много работы, был успех, я была ведущей артисткой, играла много главных ролей. Мой педагог Елена Александровна Росс[4] меня очень любила, оба Юрия Петровича — Киселев и Ошеров[5] — ко мне тоже очень хорошо относились. А потом обстоятельства так сложились, я ушла из театра и… будто очутилась в пустоте…
Артист — профессия уязвимая и в чем-то очень эфемерная. Художник может показать свою картину, писатель — книгу, а артисту нечем прикрыться, он словно голый. Потому что кроме ролей и образов, которые он когда-то сыграл, у него нет никаких вещественных доказательств его профессиональной состоятельности. И если тебя вдруг прибило по жизни, и у тебя нет сил пойти в другой театр и показаться, то это конец. Ты ведь не придешь и не скажешь: «Я — хорошая артистка, возьмите меня». Придется преодолевать какие-то внутренние барьеры, то же самолюбие. А это очень трудно в случае, если ты улетел за облака…
— Получается, что с духовной точки зрения театр — это такая зона повышенного риска. Никогда не знаешь, в какие дебри занесет…
— Я думаю, что театр — работа, опасная во всех смыслах. Нужно быть постоянно начеку, памятуя, что это работа со страстями. С другой стороны, артисты — это ведь обычные люди, они живут обычной земной жизнью, у них есть семьи, есть проблемы. Человек на любом месте может быть и тщеславным, и славолюбивым, и эгоистичным. Просто в театре все на виду, а о других людях с теми же пороками просто не знают.
Мне очень повезло. На курсе у нас всегда была нормальная рабочая обстановка. И никакой звездной болезни. Нас воспитывали, что первым делом театр должен нести людям смысл. Такое отношение к театру у меня с детства. Я никогда не мечтала об этой профессии, что вот она красивая, связана с выходом на сцену или со славой. Слава Богу, у меня этого в жизни вообще не было. С детства театр стал проявляться во мне именно как профессия. Я выросла в Мурманске и в одиннадцать лет пошла в народный театр. У нас был замечательный педагог, который все время заставлял нас работать, делать что-то осмысленное. Дальше все это продолжало воспитываться в училище. И нам всегда говорили, что артист, раз на него смотрят, должен быть не только профессионалом, но и личностью, и хорошим человеком.
От аввы Дорофея к Паисию Святогорцу
— Тем не менее, у тебя был период, когда ты почти ушла из театра. Значит, был какой-то внутренний конфликт, который тебя на это подвиг?
— Да, было время, когда я думала, что поменяю профессию. В тот момент театр уже так захватил меня, что смысл жизни очень сузился — до рамок самого театра. Он стал для меня и семьей, и работой, и образом жизни. Так было в театре АТХ. Сама я очень часто протестовала против этого. Меня многие вещи в АТХ не устраивали, например дисциплина. Я привыкла, что это должна быть работа в первую очередь, а не образ жизни. А театр АТХ был именно образом жизни, который начинал захватывать, и ты уже не мог вырваться из этого круга. И у меня было несколько конфликтов, когда я хотела уходить из АТХ. И даже уезжала на родину в Мурманск, чтобы как-то прийти в себя. В то же время была настолько тесная связь с людьми, что я возвращалась, и мы работали дальше. И были хорошие результаты этой работы. Иногда из каких-то прозаичных вещей возникали удивительные спектакли. Таким был Хармс и «Незаживающий рай». Столько любви и настоящих чувств было в них вложено... И были люди в Саратове, для которых театр АТХ имел значение. Для них это было отдохновение, работа мысли, свежее дыхание, и это тоже нельзя было так просто взять и перечеркнуть…
Потом театр стал потихоньку умирать, и это совпало с неустроенностью в моей личной жизни. Я не знала, что делать дальше, как жить. Так я попала в Оптину пустынь. И там меня спросили, как я отношусь к детям. Этот вопрос меня ошеломил, остановил. Я сказала: «Ну, как я отношусь… Нормально, как ко всем людям. К кому-то хорошо, к кому-то плохо, нетерпимо…»
Дело в том, что моя мама с самого раннего детства относилась к нам с сестрой как ко взрослым, из-за чего всегда казалась нам очень требовательной и строгой. Я думала: «Ну, почему мама не балует меня, не нянчится со мной?» Иногда было даже обидно. Со временем у меня произошла переоценка и я поняла, насколько это хорошо, что ко мне относились как к взрослому человеку, что я должна была всегда отвечать за свои поступки и за меня никто ничего не решал. И когда я в 14 лет решила поступать в театральное училище, мама не препятствовала и отпустила из Мурманска в Саратов. И я жила здесь одна, и это было таким доверием. И вот это доверие, с одной стороны, а с другой — строгий спрос, быть может, и заложили во мне какие-то начатки правильного отношения к детям.
— Что еще важного тебе сказали в Оптиной?
— Сказали крамольную для меня вещь, что театром заниматься неполезно. Это был еще один шок. Я была в таком шоке и испуге, что трудно передать. Я всю жизнь жила театром, это было мое призвание, и я была счастлива этим. И вдруг будто вышибли почву из-под ног. Это было очень сильное потрясение. И я несколько лет не могла смириться с мыслью, что театр можно оставить. Эти две мысли, одна о детях и другая, что театр — это не самое главное в жизни, так потрясли меня, что мне понадобилось еще несколько лет, чтобы это как-то принять.
— Это был твой первый церковный опыт?
— Нет, первый был гораздо раньше, и оказался не слишком удачным. Это был период большого личного потрясения, и было невероятное смятение, мне казалось, что жизнь моя разваливается на куски… И я пришла в Свято-Троицкий храм, в нем меня во младенчестве крестили. Мой приход не был осознанным. Я тогда не понимала, что делаю, скорее это был такой порыв. И вот я зашла в храм, видимо, шло Причастие, спокойный размеренный ритм, а у меня внутри все колыхалось. Жуткий диссонанс и растерянность. И я сделала шаг вперед, видимо, желая подойти к Чаше. Естественно, меня остановили. А еще на мне как на грех были очки с затемненными стеклами — я близорукая. И люди, наверно, смотрели на меня и думали: «Что это за мадам такая?». И вот этот мой внешний вид и внутреннее неспокойствие сплелись в один тяжелый несуразный клубок.
Потом я поменяла квартиру и поселилась рядом с Духосошественским храмом, стала чаще туда ходить. Это был период, когда я читала много духовной литературы. Причем такой литературы, которая загрузила меня по полной программе! Я начала не с чего-нибудь, а с аввы Дорофея, Иоанна Лествичника, Добротолюбия и Игнатия (Брянчанинова). Зато сейчас Паисия Святогорца и Феофана Затворника с таким удовольствием читаю! Они как живые для меня, с ними разговариваешь внутренне. Так у них все просто, это удивительно…
Мне так было тяжело принять все то, что со мной происходило. Я думала: как это так, у меня — и вдруг все так плохо? Я не могла в это поверить, мне казалось, что со мной такого не может быть. Эта мысль в меня как-то не вмещалась. И я помню, как сказала об этом на исповеди отцу Сергию, настоятелю Духосошественского храма. Он тогда еще не был настоятелем, а был молодым батюшкой. Я говорила: «Как же так, это как будто не я, это будто не со мной!» А он посмотрел на меня внимательно и сказал: «Раз это ты, значит, это с тобой». И вот этот его ответ, такой очень спокойный, ровный, меня как-то остудил. Я поняла, что нужно смириться и принять. Это понимание стало, быть может, ключевым в моей жизни. Очевидная вроде бы вещь: человек должен принимать то, что с ним в жизни случается. Все, что с нами происходит, нам необходимо. Однако люди часто не могут или не хотят этого понять, оттого и страдают.
— А ты смогла — и…? Что было потом?
— А потом начался ежедневный кропотливый труд. Выйти из уныния мне было очень тяжело. Даже до сих пор я ощущаю иногда, как оно внутренне ко мне подбирается. Может, виной все та же эмоциональная память, которая есть во мне как в актрисе? И понимаешь, что ты должен бороться с этим, но не борешься. Похоже, эта привычка к унынию уже так глубоко пустила корни, что тебе уже хорошо в этом состоянии, и ты лелеешь его, покоишься в нем, жалеешь себя. Я помню моменты, когда мне было очень трудно просто подняться утром и пойти в церковь. Я буквально поднимала себя за волосы и заставляла идти. Мне казалось, что я делаю что-то невозможное, преодолеваю какое-то огромное препятствие. Очень тяжело мне было тогда.
— Со временем стало легче?
— Ну, через несколько лет, слава Богу, стало полегче. Это, конечно, не значит, что трудностей больше не будет. Конечно, они будут, возможно, теперь уже другие. Во всяком случае, у меня уже есть какая-то школа. Я знаю, что нужно принимать и хорошее и плохое с благодарностью. Этот постулат столько лет во мне воспитывался, что я, надеюсь, все-таки способна преодолевать трудности. Пусть с боем, но способна.
На пути от немощи к силе
— Давай поговорим о православном детском доме в Рыбушке. Я всегда восхищалась тобой и твоей подругой по АТХ Женей Калининской, вашей способностью бросить все — город, работу, друзей — и уехать в деревню, чтобы воспитывать там чужих детей с тяжелой наследственностью. Для человека светского это сродни подвигу или уходу в монастырь. Скажи, почему ты это сделала, как на это решилась?
— Тот вопрос о детях, который мне задали в Оптиной пустыни, как-то незаметно прорастал во мне. И когда однажды Женя сказала, что хочет открыть детский дом, я не задумываясь согласилась ей помогать.
У меня всегда была какая-то двойственность внутри. Я и от театра не могла оторваться до конца, и здесь чувствовала себя словно не в своей тарелке.
У меня не было никакого педагогического опыта, и своих детей тоже не было. Единственным опытом были поездки в Аткарский детский дом. Мы ездили туда с отцом Владимиром Семеновым[6], работали с детьми, ставили с Женей спектакли. И я видела этих детей — это ведь живые люди, у которых нет семьи. Мне так трудно было, когда я уехала из Мурманска в Саратов учиться. Но я всегда знала, что у меня есть мама, которая меня любит. Это было грандиозной помощью и необыкновенной поддержкой. И когда я видела этих детей, которые ищут эту опору и не находят,— на это невозможно было не откликнуться.
Потом по благословению Епископа Лонгина мы купили дом в Рыбушке, где стали жить наши мальчишки. Деньги на его покупку раздобыла Ирина Каспарайтис, бывшая жена знаменитого хоккеиста НХЛ Дариуса Каспарайтиса, родная сестра артиста нашего театра АТХ Сергея Волкова, сейчас живущая в Америке. Нашим духовником был отец Владимир, целиком взявший на себя ответственность за это дело. У него был диабет, ему уже отняли одну ногу, и он лежал в больнице, когда Женя предложила ему эту идею с детским домом. И он, будучи уже тяжело больным человеком, согласился.
В прошлую Пасху, 27 апреля, отец Владимир умер. Последний раз мы виделись с ним 31 марта, в его день рождения. Вообще, у нас были довольно непростые отношения, благодушными их никак не назовешь. Не со всем из того, что он говорил, я была согласна, а отца Владимира это сердило. Тем не менее, на его день рождения мы примирились, и он подарил мне свою фотографию, подписав ее очень добрыми, теплыми словами. На Пасху он приехал в Рыбушку на праздничный обед, потом уехал к себе в деревню, и в тот же вечер его не стало...
Отец Владимир со всеми нами был тесно связан. Он же крестил режиссера нашего театра Ивана Верховых и все его семейство: жену Ларису и дочь Варю. Я помню, как уходила из жизни моя педагог Елена Александровна Росс. У нее был рак, она умирала и понимала это. И я была потрясена ее мужеством. Она всегда была для меня идеалом женщины — сильной, красивой, умной. Однажды я навестила ее в больнице и спросила, крещеная ли она. Оказалось, что крещеная. «А почему у Вас крестика нет, может, Вам купить?» — предложила я. Она сказала, что подумает. В следующий мой приход она сама попросила взять у нее деньги и купить крестик. И я пригласила отца Владимира. Он ее исповедовал, причастил. Это случилось буквально перед ее кончиной. Я не была на ее похоронах, потому что незадолго до этого уехала на гастроли, но последние события, ее исповедь и причастие утвердили меня во мнении, насколько все связано между людьми. Особенно, если между ними есть истинные чувства.
— Почему ты решила снова выйти на сцену?
— То, что делает Женя, это действительно подвиг. По образованию она еще и педагог, и эта стезя стала ей очень близка. Для меня сменить профессию оказалось не так-то просто. Но и уходить из Рыбушки было тяжело ужасно. Это был страшный для меня момент. Я сама не могла принять решение, потому что не знала, что правильно. Я пыталась вырулить, но не могла. Но я хотела, чтоб все было по воле Божией. Поэтому я снова поехала в Оптину. Решила, как мне скажут, так и сделаю. Я была готова к этому. В итоге все оказалось очень промыслительно. Сначала я, видимо, должна была отказаться от театра, чтобы вернуться в него с каким-то новым опытом, новым ощущением, дыханием, новым отношением.
— А как же дети? Вы продолжаете видеться?
— Эти дети стали частью моей жизни. Когда мальчишки были на премьере сказки «Гонза и волшебные яблоки» и увидели на сцене меня в роли Матушки, это было очень радостное событие — и для них, и для меня.
В Рыбушке я все равно ощущала себя не у дел, мне казалось, что я не могу делать полноценно свое дело со всей отдачей. Сейчас я и в театре работаю, и там помогаю. И помощи от меня больше становится, потому что когда человек делает то, что умеет, это придает ему сил. Мне кажется, это более правильная ситуация. Спасибо Жене, которая поняла меня. В итоге каждый оказался на своем месте.
— Скажи, какие у тебя виды на себя, будущую? Какое-то ощущение внутренней цели? Чего тебе хочется?
— С собой я хочу совладать. Хочется быть сильной, более определенной, цельной. Вот эта моя неопределенность, когда ни да, ни нет, очень меня расстраивает. Хочется, чтоб было да — да, нет — нет, остальное — от лукавого. Но видишь, если верить, а верить надо, что сила наша в немощи совершается, то значит, это такой путь и есть — трудный путь борьбы с собой. И это тоже надо научиться принимать.
[1] Саратовский театр юного зрителя — первый в мире театр, предназначенный для детей. Основан 4 октября 1918 года. В 1996 году театру присвоено имя режиссера Юрия Петровича Киселева, возглавлявшего театр более 50 лет.
[2] Саратовский муниципальный драматический театр "АТХ" — Академия Театральных Художеств, художественный руководитель Иван Иванович Верховых. Основанный в 1988 году, театр просуществовал до 2001 года, став ярким явлением в театральной жизни Саратова.
[3] Саратовский академический драматический театр имени И.А. Слонова — один из старейших театров в России.
[4] Елена Александровна Росс (1938-2001) — заслуженная артистка России, ведущая актриса саратовского ТЮЗа, театральный педагог.
[5] Юрий Петрович Киселев (1914—1996) — актер, режиссер, театральный педагог, народный артист РСФСР, народный артист СССР. Главный режиссер саратовского ТЮЗа с 1943 по 1996 год.
Юрий Петрович Ошеров — актер и режиссер, народный артист России. С 1996 по 2007 год — главный режиссер саратовского ТЮЗа, ныне художественный руководитель этого театра.
[6] Священник Владимир Семенов (†2008) — клирик Саратовской епархии, один из основателей православного детского дома святого царевича Алексия в селе Рыбушка Саратовского района.