Зачем мы ездим по святым местам? Ответы могут быть разными. Кому-то хочется расширить свой кругозор, получив новые впечатления. Кто-то надеется «заслужить» или вымолить там, у святыни, конкретную помощь в своей нужде, беде. Для кого-то такая поездка — возможный выход из духовного и душевного кризиса…
Наверное, каждый из этих подходов имеет право на существование. Ведь даже самое праздное и пустое, казалось бы, любопытство иной раз приводит человека к чему-то очень для него важному. И с надежды на помощь в беде порой начинается для человека то, что делает его сильнее всех бед. Если говорить в общем — паломничество призвано изменить нас; помочь нам увидеть ясно то, что мы ранее видели смутно; пережить непосредственно то, что переживалось отстраненно. Паломничество удалось, если мы возвращаемся домой хотя бы чуть-чуть подросшими. Но сами мы не всегда можем об этом судить.
Когда приезжаешь в древний знаменитый монастырь, первое время чувствуешь себя экскурсантом. А паломницей или, как говорили в старину, поклонницей начинаешь себя ощущать, когда приходишь на братский молебен, с которого в монашеских обителях начинается день. Как правило, молебен совершается в соборном храме монастыря, у мощей просиявших в нем и прославивших его святых. В Свято-Успенском Псково-Печерском монастыре молебен начинается в шесть утра, в Успенском храме.
Итак, очень холодным, но звенящим птичьими голосами утром я подхожу к монастырским воротам. Они еще заперты изнутри. Но возле них уже ждут две местные бабушки. И одна из них смотрит на меня явно неодобрительно. В чем дело?.. Одета я вполне традиционно и благопристойно…
— Видать, бедно живешь! — изрекает бабушка. — На платок денег нет!
— Не волнуйтесь, у меня есть чем покрыть голову, и сейчас я это сделаю. Мы ведь еще не вошли в монастырь. Нигде не сказано, что мы обязаны по улицам в платках ходить.
— Вот так, как ты, с космами лучше по улице ходить, да?
То, что у меня с собой не платок, а шапочка, вызывает новую волну недовольства: должен быть непременно платок!
Отхожу в сторонку. Объяснять что-либо этой бабушке, скорее всего, бесполезно. Лучше переключиться. Вон, уже ворота открывают.
Успенский храм — пещерный. У него нет стены, обратной фасаду. Его выкопали в горе еще в 70-х годах XV века, тогда же и освятили. Рядом со входом в храм — вход в те самые Богом зданные — нерукотворные — пещеры. Фасад храма ярок и наряден, в храме полумрак и ощущение лабиринта. Монахи собираются в одной половине храмового пространства, там, где чудотворная Успенская икона и рака с мощами преподобномученика Корнилия, игумена монастыря, убитого, по преданию, самим Иоанном Грозным; паломники — в другой. Удивительное чувство — молиться там, где до тебя молились пять веков подряд… На молебне каждый раз читается Евангелие от Матфея: Приидите ко Мне вси труждающиися и обремененнии, и Аз упокою вы. Возмите иго Мое на себе и научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим. Иго бо Мое благо и бремя Мое легко есть (11, 29).
Обрящете покой… Вот, я обиделась на суровую бабушку, и это вмиг лишило меня даже того хрупкого, относительного покоя, к которому я временами способна. Почему? Нет кротости. Есть агрессия, самолюбие, больная гордость. Нет желания взять на себя бремя — есть желание груз сбрасывать. Научись кротости, научись не заботиться о собственном «я», любить Бога, а себя — не отдельно от Него, а именно в Нем. И обретешь тот покой, ту тишину, в которой слышен Его голос. Как просто! И как трудно.
Молебен завершен, монахи четко, парами подходят к Успенской иконе, к мощам святого мученика и выходят вон. Мы, паломники, дождались своей очереди: теперь и нам можно поклониться мощам, приложиться к древней чудотворной иконе Успения Богородицы. Кто-то вдруг обнимает меня за плечи… Та самая бабушка-фундаменталистка!..
— Ты к иконе приложилась? А к мощам?.. Ты прости меня!
И, еще раз крепко обняв, быстренько убегает, забивается в какой-то из здешних темных уголков. А я стою, слегка ошеломленная — столь неожиданной милостью Бога ко мне, столь конкретной и определенной Его помощью.
***
Сретенский храм в монастыре — вроде дежурного: здесь всегда, в любое время дня можно помолиться, поставить свечку, подать записку о здравии или об упокоении. Остальные храмы открыты лишь во время богослужения.
У меня в кармане рюкзака целая пачка чужих записок. Моими соседками в поезде «Москва — Псков» оказались две смуглые горбоносые женщины, как выяснилось — грузинские гречанки, сестры. Услышав, что я направляюсь в Печоры, они сразу попросили подать там их записки. И вот, я переписываю с обычных тетрадных листочков на здешние, если можно так выразиться, бланки: о здравии Аристарха, Деспины, Харалампия, Гурама, Арети, Циалы, Земальды, Лали… И сама немножко молюсь за каждого из этих людей, и мне чудится тепло грузинского солнца на каждом из листочков, слышится греческая речь… А за окном — стены и башни северо-западной русской твердыни, холодная, коварная, но вместе с тем и нежная, и трогательная здешняя весна… Вот так иногда ощущает человек ту самую кафоличность Церкви, неограниченность ее — ни временем, ни местом, ни нацией — и единство всех во Христе.
Вот по этим камням ходил Лазарь Прозорливый — тот самый, который однажды умер, и был положен во гроб, и едва уже не похоронен в монастырских пещерах, но вдруг ожил, уподобившись своему соименнику Лазарю Четверодневному; а что там видел — никому так и не рассказал. Вот здесь принимали бесчисленных своих духовных детей преподобный Симеон Печерский и схиигумен Савва (Остапенко). Вот здесь стоял легендарный архимандрит Алипий (Воронов), у которого очередная хрущевская комиссия пыталась истребовать ключи от святых пещер, дабы покончить, наконец, с «поповскими сказками»… Но отец Алипий повернулся к своему келейнику: «Отец Корнилий, неси топор, что делать — будем головы рубить». И комиссия поняла, что ей лучше уехать: времена беспрепятственных издевательств над святынями кончились.
Я листаю Псково-Печерский патерик в двух частях: первая — подвижники, жившие до ХХ века, вторая — те, кто сквозь этот век пронес на своих плечах веру. И знаете, что интересно? Самое сильное впечатление на меня производят не жизнеописания известных на всю Россию старцев (хотя я далека от того, чтобы умалять их значение), а тихие истории монахов незаметных, «просто» проживших здесь по пятьдесят-шестьдесят лет и угасших, чтобы просиять — там… Вот иеродиакон Анатолий (Семенов), уставщик братского хора, не знавший при этом нот, инвалид — левую руку оторвало на войне. Родился в 1905 году, в глухой псковской деревне, в многодетной крестьянской семье. Два года было будущему насельнику Печерской обители, когда умерла его мама, пятнадцать — когда ушел отец. Семья выживала тяжелым трудом, но, как написал отец Анатолий в своей автобиографии, в воскресенье не работали никогда — этот день был посвящен Богу, храму и чтению духовных книг: неграмотные жадно слушали грамотных и старались как можно больше запомнить… В победном сорок пятом искалеченный солдат Андрей Семенов вошел в ворота Печерской обители, чтобы уже не покидать ее никогда. Здесь про него говорили, что он одной рукой делает людям столько добра, сколько другой не сделал бы и тремя руками...
«Как-то алтарник видел: стоит у жертвенника батюшка Паисий, вынимает частицы из просфор, а руки его окутаны голубым дымом». Это из воспоминаний о печерском схиархимандрите Паисии (тоже Семенове). О схожем голубом дыме или тумане, предшествующем возникновению Благодатного огня на Гробе Господнем в Великую субботу, рассказывал, помнится, покойный Патриарх Иерусалимский и всея Палестины Диодор. Проскомидия — это ведь, по сути, всегда Пасха…
Как это символично: галерея фотопортретов монахов-фронтовиков с георгиевской ленточкой на каждой рамке размещена именно на крепостной стене монастыря, выдержавшего в долгой своей истории не одну вражескую осаду — на внутренней ее стороне. После войны их много пришло сюда. Я не раз слышала, что они отличались мягкими, бесконечно снисходительными и милующими сердцами. Мы привыкли уже к мысли, что война ожесточает. Но с этими людьми произошло нечто другое: горнило страданий переплавило их сердца, и они жалели после этого — всех…
***
Исследую окрестности Печор. Вижу стрелочку, указывающую в лес: «Святой источник». Иду, конечно. Маленькая часовенка среди сосен, источник во имя Иоанна Крестителя. Лесенка ведет вниз. Справа — огромный муравейник с самодельной табличкой на колышке «Не разорять!». Сворачиваю к муравейнику, расчехляя фотоаппарат. Снизу — голос: «Матушка!..» Умоляюще и вместе с укоризной. В чем дело — муравейники здесь, что ли, фотографировать нельзя? В часовенке — человек некий с веничком прибирается:
— Подходя к муравейнику, Вы раздавили, может быть, сто муравьев!
Мы, журналисты, народ находчивый — и на самооправдания тоже:
— Я размещу снимок в Интернете, люди увидят и не станут обижать муравьев. Таким образом, тысячи муравьев будут спасены.
Человек с веничком задумывается, а потом соглашается:
— Да, если вы еще комментарий хороший напишете… Ладно. Вот ковшик, воды святой попейте, умойтесь. Приходите потом на молебен…
***
На снимке — печерский ангел: он указывает на часы, напоминая нам о быстротечности и необратимости времени. На ангела под часами смотрели все, кто здесь жил, смотрят те, кто живет, трудится и молится здесь сегодня.
С одной стороны, это как бы общее место: мы все знаем, что время терять нельзя. С другой — очень важно понять, что это значит — не терять, что именно нужно делать, чтобы не губить впустую дарованное нам время. Очень часто мы представляем себе это так: время нужно плотно набивать делами, и каждое из этих дел должно приносить практический результат, и этот результат есть моя победа, еще один знак моего личного преуспеяния. Но к чему это приводит, где финиширует такой бег наперегонки со временем? Разочарование в своих возможностях, уныние, внутренний надрыв, нервное расстройство, постоянное чувство вины и страха; либо — другая крайность — внутреннее отупение и закоснение в самодовольстве. Вот наш настоящий результат, если мы, по тщеславию и самолюбию, увлеклись такого рода спортом.
А время земное дано нам для того, чтобы стать — для начала, хотя бы такими, как встреченная мною у монастырских ворот печерская бабушка. Она ведь не просто так стояла в храме во время утреннего братского молебна: она была открыта для преображающих человека слов, поэтому увидела свой грех и поспешила попросить о прощении. Многие ли из нас сегодня в силах именно так переживать богослужение — безотлагательно и реально изменяясь?
Время, о котором напоминает печерский ангел, дано нам для того, чтобы стать такими, как человек в лесной часовенке, жалеющий каждого муравья, но и человека жалеющий тоже. Незнаменитые печерские монахи, проведшие в этих стенах — кто полжизни, а кто и всю жизнь,— с точки зрения человека, гонящегося за успехом и пресловутой самореализацией, потратили десятилетия впустую. Но чьи руки окутывал голубой туман — зримая благодать?..
Монах, сопровождающий нашу группу в Дальних пещерах, объясняет, что можно просунуть руку вот в это окошечко, коснуться гроба схиигумена Саввы и попросить у него…
Я не успеваю сформулировать прошение. Потому сама понимаю, о чем просила — не сразу, а только выйдя уже из глубины земной на яркое вешнее солнышко. О том, чтобы не теряла я времени — хотя бы теперь, когда столько его уже потеряно мною…
Фото автора
Газета «Православная вера» № 11 (535)