†
Полнота лета, хотя и непрерывные дожди. Минули уже дни солнцестояния и пошла на убыль долгота светлого утра и ночи. Это — как жизнь человеческая. Для каждого в какие-то годы наступает ее преполовение, а потом она идет на спад. Но вершина перелома еще не ощущается душой трагически; остается вера, что жизнь впереди еще долга, еще неукротима энергия. Так и эти дни в природе на вершине лета наполнены радостным чувством ее созревания, какой-то ее упругостью, грядущей полнотой, но еще и юностью, многозвучностью, надеждой.
В эти дни еще не скошена трава, она только достигает полноты своего разноцветья и аромата. Ах! Душе необходимо пройтись по такому лугу на еще продолжительном, ясном закате. Благоухают травы. Раскрылись ромашка и кашка, и весь необозримый мир различных метельчатых соцветий. Среди них замечаешь и дорогие душе "кукушкины слезки" (некоторые называют их "богородицыными"). Пройтись по этому шелковистому душистому лугу юности и даже детства, увидеть вокруг раскрытый мир природы Божией, любви Божией, обнимающей тебя с обступившего горизонта, узнать вдали узорную линию леса, а самой идти и идти по ласковому, безбрежному, чуть уходящему в лощину лугу и ловить в небе отсветы облаков в пору близящегося к закату солнца.
...И липкая дрема тут, и по местам на тонких стеблях — полевые колокольчики. Все это надо душе ощутить, как бы вновь пережить накануне воскресной Литургии, чтоб и в нее войти, как в жизнь, чтоб и она обняла тебя, как лоно природы Божией.
Свежий, временами даже холодный ветер обвевает тебя, когда наутро начинается божественная Евхаристия и ты входишь в нее, поддаешься ее полноте. Для тебя по-новому реют в воздухе алтаря розовые лепестки пионов. Их прекрасные соцветия в просторном алтаре печатлеют его пространство, вызывая ощущение широты жизни, окружающей тебя, опять мысленно возвращая тебя к простору полей и лугов, где так вольно, так юно дышит душа. Литургия приходит к тебе в душу вместе с этими ощущениями всего живого как новая жизненная сила, как энергия всего живущего, обнимающая, вновь сотворяющая тебя. И порукой тому свежий ветер, врывающийся в храм, и соцветия пионов, парящие в воздухе за престолом.
Литургия — это Божественное изображение жизни. В своем построении, в развитии песнопений, в их следовании одних за другими, в священнодействиях, чтении, ектениях она охватывает тебя как некая непостижимая Божественная стихия и погружает тебя в новый мир, где ты узнаешь все измененным, преображенным — как идеал, который всегда присутствует где-то на дне сердца.
Литургия охватывает, обнимает тебя как идеальный мир твоего бытия; ты же, растворяясь любовью к дарованному тебе утешению, никак не можешь охватить ее Божественной сущности. Сегодня она открыта тебе как твое странствие по лугу, как охват неизмеримого, беспредельного пространства, — обнять же ее ты не в состоянии. Поэтому иди в продолжение всего ее хода, исповедуйся Господу в своих человеческих неправдах, погрешностях, во всем том, что недолжно, чему надлежит отпасть, чтоб в тебе могло возникнуть новое здание нового человека.
Общепризнано деление Литургии на проскомидию, литургию оглашенных, литургию верных. Это принимается душой как данность. Но сегодня другое. Душа твоя вначале должна исповедаться Богу, излиться — хорошо, если это будут и слезы, — очиститься перед Ним, поведать обо всем, что лежит на сердце, даже если это всего лишь печаль и невозможность нести крест, а главное — раскаяться в своих неправдах и отложить всякое попечение о житейском. Это все происходит с тобой в первой части Евхаристии, включая и Херувимскую песнь, где предложение отложить попечение изображается отчетливо. Отложить попечение о всем преходящем как недостойном таинства ангельской жизни перед Богом, отложить всякий свой мрачный помысл, свои, казалось бы, законные ощущения природы Божией и ее великого пространства и свободы, отложить свое мелкое злопамятство и свои каждодневные заботы, стать перед Богом — как один из тех херувимов, уподобиться которым мы призываемся в высокой Херувимской песни.
Иже херувимы тайно образующе, и Животворящей Троице трисвятую песнь припевающе, всякое ныне житейское отложим попечеие... И дальше — Яко да Царя всех подымем. ...Чтобы нам, отложившим все человеческое, стать подобным херувимам и иметь дерзновение в душе своей поднять образ Божий и носить, как неизреченно и непостижимо дориносят Его невидимые ангельские чины...
До сих пор мы молились о себе, исповедовали все свое человеческое. Теперь нам как членам Церкви предстоит участвовать в таинстве приношения; мы входим в канон Евхаристии как соучастники Таинства. Мы по-прежнему, как изначала совершения Литургии, приглашаемся горе иметь сердца и благодарить Господа, иными словами, участвовать в приношении Даров и молитв, ибо само слово "Евхаристия" означает 'Благодарение'. Здесь уже оставлено все наше человеческое, что исповедано, открыто в первой (психологически) части Литургии, все оставлено на суд Божий — наше неправильное, несправедливое, грешное — сейчас мы предстоим Тайне Тела и Крови как ее участники, ибо мы уже уподобились херувимам и сейчас вошли в великую тайну и радость Евхаристического Канона.
О том, как и что переживает человеческое сердце в этой части Литургии не достанет говорить и всей жизни. Полноту всего и ее неописуемую благодать, естественно, испытывает приносящий священнослужитель. Но и мы, по недомыслимой любви Божией, во время и время сподобляемся участия в Таинстве и по действию той же любви бываем причастниками Страшных Христовых Тайн — Его животворящего Тела и Крови.
†
С летними днями, с росой на лугах некошеной травы, с необъятным окоемом неба и притаившейся в лесах вселенной связаны и чувства Литургий в сельской церкви. Одно неотделимо от другого — объем природы Божией и тайнодействие божественной Евхаристии в храме среди лесов и полей. Мало того, что это ландшафт, что это единство особенностей берегов рек и расположения храмов (об этом много и довольно тонко говорят в настоящие дни) — это и душа души русской природы, ее таинственная повесть, тихо рассказанная ищущему вечности сердцу человека.
Часто, очень часто церкви расположены на берегу рек. Здесь к живой речи реки, ее струям и тихому говору, часто всего лишь милому, душевному, храм добавляет высокую мысль, некоторую остроту и полет переживаний, духовную отраду и утешение уже высшего, духовного, порой неописуемого свойства. Стоят такие храмы (вернее — стояли) то на плоском берегу, несколько поодаль от берега, так что от переправы долго бредешь к нему косо бегущей тропинкой. И здание храма небольшое, низенькое, хранящее широту и точно какую-то доброту в своих очертаниях. Тепло молиться в таком храме за просто обставленной бедной службой. Но сила Литургии та же, что и везде, что повсюду, и с большим внутренним смирением и одновременно — глубоким ведением совершает ее престарелый, уставший от скорбей жизни и нужды священник.
А другая церковь расположена на вершине высокого холма, по существу горы, и имеет законченный, мирный, но стремящийся утвердить горнее профиль. Хороша она вместе со своей колокольней — тиха, но и возвышенна, поистине прекрасна. На закате живешь тем, что видишь на светлом небе ее силуэт. На нем прозрачными точками видны окна колокольни и отраден удлиненной формы, примиряющий со всем розовый багрянец заходящего дня. То ли это удлиненное розовое облако, то ли свет так проступает между расступившимся в стороны лесом, только вписывается в твою жизнь этот возвышенный образ сельского храма на высокой горе.
Куда, бывало, ни пойдешь, как ни завернешь по ходу реки, все открывается церковь Божия, показывает свои различные стороны: с запада или юга, или востока, и постоянно рождает это видение мир и отраду на сердце или хотя бы примирение с текущими тяготами жизни.
В этом храме Литургия носит несколько иной характер, чем в той низенькой, "доброй" церквочке. Здесь известное обострение чувств, сознание высоты происходящего таинства сливается с высоким пением ласточек и стрижей, которые легко достигают высот и вплетают свои звонкие отрадные трели в звуки литургических песнопений. Да если еще заглянешь в узкое оконце храма, видишь всю родную тебе панораму лесов и полей, приметишь изгибы реки и даже тихое селение, в котором живешь, как что-то вдруг изменившееся, ставшее иным, воспринимаемое сквозь призму вечности, нездешних звуков. И вот твое родное, милое тебе, кровное приобретает оттенок безусловного, бесконечного, почти непостижимого.
В этом храме были замечательные царские врата: все из цельного дерева, изображающие Евангелистов и Благовещение Девы Марии в едином, целом и сильном темно-коричневом массиве. Священник был молодым, идейным, сам восстанавливал храм, сам трудился при его покраске, вкладывал в него свои скромные средства. Храм Покрова Божией Матери — сколько их было по лицу Русской земли; Покров — и праздник-то, нашедший себе родину в России, — к нему горело, стремилось сердце.
Бывало, мы уже вернемся в город, а родная моя [1] отпросится у нас на праздник Покрова и идет через холодную и глубокую к этому времени реку Москву по шатким доскам высокого непрочного мостика. Но мы, ее домашние, пускали; не могли противиться зову сердца, которое всегда жаждет хоть некоего исхода из обыденщины, хоть некоей небольшой, хотя, может быть, и чрезсильной жертвы. Матушка иногда ездила в этот храм и на "Скорбящую", так как там был этот придел. Здесь мы возражали уже чаще, потому что идти приходилось иногда и по обледеневшим мосткам, и матушка, бывало, рассказывала нам об этом уже задним числом, после происшедшего.
Храм Успения Божией Матери был на другом берегу реки, находился в углублении большой впадины — распадка, далеко от берега, так что виден был с реки только золотой крест высокой колокольни. Храм был построен вновь на месте ветхого старого в дни нашего детства, был очень стройным, шатрового типа. Роспись стен и иконостаса была светлой, городской. Здесь один за другим служили замечательные священники, очень образованные и преданные своему делу. Помню только, что в их служении всегда была печать какой-то глубокой грусти; я не могла и за Литургией отделаться от этого впечатления. И действительно, храм недолго стоял, был закрыт и быстро разрушился, и уж выросли на месте кровли колокольни большие деревья...
А вечером, бывало, под праздник Успения Божией Матери выйдем с крестным ходом на поляну. Трава мягкая, зеленая. Кругом молчит лес, и поднялись со всех сторон красавицы-ели, — и такая неизобразимая словом красота, что хочется только плакать.
А в ту маленькую низенькую церковь, бывало, идешь ко всенощной под день престольного праздника — Казанской иконы Божией Матери, — и тебе весь мир, весь свет нипочем. Ты как владыка (и одновременно как малый червяк) — тебе вверены все красоты мира. С радостью и смело, без всякой боязни погружаешься во влагу прибрежных кустов и идешь потайной лесной тропинкой, блуждающей по косогору реки. И чтo у тебя в сердце! Какие сокровища! Чем только ты ни обладаешь, пока идешь этой таинственной дорожкой. А там — взгорье, дивный вид на окружающие горизонты и яркая, изогнутая струна реки... А потом — переправа через реку на другой берег. И вот ты у праздника. У ступенек скромного доброго храмика жмется трава, а то и вырастают звезды голубого цикория, так как берег сухой, песчаный, а внизу — заросли ежевики.
Литургия и вовсе выводит тебя в широкий неведомый мир; и действительно за линией горизонта улавливаются следы дымка далеко проходящего поезда. Хорошо! Неописуемо прекрасно! Сердце готово вырваться из груди, и ты весь готов раствориться в неведомом и великом грядущем.
Позднее, в других местах моей загородной жизни храмы так не касались сердца, как эти — в годы юности и детства. Они мало-мало поддерживали, потому что дорога жизни тогда уже определилась. И сейчас — это моя малая повесть о прошлом, навеянная силой Божественной службы, и особенно божественной Литургии настоящих дней... идущих к своему закату.
†
Литургия в Лавре преподобного Сергия...
Она насыщена различным содержанием, будь она праздничная или в будни, совершается ли она горячими днями лета или под серым непроницаемым небом.
Давно это было, или уже сейчас, совсем в дни осени жизни, но основное в ней, в этой Литургии, совершаемой монахами, — некий тонкий, еле уловимый перезвон, как бы веяние крыл Святаго Духа Божия, невидимо идущее оттуда, выше сени, которая покрывает престол Успенского собора. Что-то всегда тонкое, щемящее душу, что-то из надмирных высот; острая, спасительная тоска по Богу, где-то на грани бытия совершающееся земное странствие самих служителей алтаря и престола. И клубы ладана при каждении святого алтаря, престола и святых икон составляют иеродиаконам некие невещественные ангельские крылья, на которых они парят, совершая величайшее в мире служение.
Нас немного в летние будние дни. Мы все стремимся вперед, чтоб видеть Божественную службу, мы под влиянием великого здания собора, его высокого — так, что захватывает дух — купола, откуда простирает нам свою неизреченную любовь Христос-Вседержитель. Нашу молитву поддерживают и даже сотворяют ее дивные изображения святых Божиих. Замерли они в своем устремлении к Богу, будто неподвижны, и в то же время вещают нам радость, немеркнущую истину Царства Христова. У подножия их — и цветы, и долы, и горы, и вся природа Божия — устремилась и хвалит Творца.
Литургия начинается суровым пением монахов, строгим настроем песнопений, в которых время от времени — тогда, когда того требует устав, — звучат голоса премирные; утешающие, неизъяснимые звуки, зовущие в небесную отчизну, пытающиеся выразить и выражающие, коль благ Господь и коль прекрасна жизнь с Богом.
Нам, может быть, не очень уютно стоять: каменный пол и холодные стены завораживают нас, мы зябнем и жмемся, но купол, купол над нами полон неописуемой радости и высоты, и недоступно для нас, а потому и особенно заманчиво и необычно сияют лампады великого алтаря, и все время не уходит из зрения и сердца величавый престол с глубокою сенью над ним.
Литургия движется неспешно, но и не затягивается. Один период ее плавно, мерно, с достоинством сменяется другим. Поневоле обращаешь внимание на фигуру тщедушного монаха невысокого роста, несущего послушание пономаря. Ни движения, ни перемены в чертах его лица, когда он безмолвно предносит и уносит свечу, поправляет подсвечники, занимается приносом и выносом просфор.
Чтo в душе такого подвижника Божия, занятого невысоким и хлопотливым послушанием? Сердце его открыто Единому Богу и духовному отцу. Пусть он борется с охватывающими его искушениями, пусть побеждает или побеждается помыслами — свят его путь перед Богом, несмотря ни на какие его смущения; душа его, как и душа всех совершающих Божественную службу, отдана во всесожжение Богу. Никто из нас ему не судья.
Литургия продолжается при мерном пении хора. С высокого иконостаса на нас взирают лики святых Божиих, в строгом чине совершающих свое приношение, свою молитву Богу — Христу, восседающему на высоком Престоле. Смотря по состоянию души своей, можешь прилепиться молитвой к Пречистой, благоговейно предстоящей Христу, умоляющей Его и о тебе... Можешь найти равновесие в строгой фигуре Иоанна Предтечи, с другой стороны молящегося Христу, полусклонившегося перед Ним, совершающего свое великое прошение мученика, предтечи, подвижника. Или тебе будет больше по сердцу во всем этом великом деисусном чине непостижимое парение крылатых Сил Бесплотных, приносящих Христу свое неизбывное удивление, хваление, молитву. Может быть, может быть, твоя измельчившаяся в суете жизни душа найдет себе покой под покровом их могучих, замерших в молитве крыльев.
Голос служащего иеромонаха редко бывает громким. Еле доносятся звуки возгласов из-за массивных закрытых царских врат. Такое смирение: инок — земной Ангел, а служит с закрытыми вратами значительную часть Литургии. Но и в этом имеется назидание. Смиряйся, исследуй землю твоего сердца, приникай к Создателю твоему. Все — в тебе, весь мир, все Царство Божие. Оно открывается только тем, кто умеет, научился или еще только учится отсекать во всем свою злую, недобрую, испорченную волю, насильно, с трудом, пoтом и кровью покорять ее Богу — всему тому, что случается, что посылается в жизни божественным Промыслом.
Такие, смирившиеся, узнают новые законы, обладают самой жизнью и всеми ее глубинами. Они уже все имеют как сбывшееся, они ходят в жизни верою, созерцая неизобразимые словом милости Божии. Они постоянно зрят чудо и в нем имеют сбытие всех своих упований.
А иногда божественная Литургия совершается с отверстыми вратами почти в течение всего последования Святой Евхаристии. Это совершают служение уже заслуженные в монашеском делании рабы Божии. Тогда всю службу сияют огни лампад в алтаре, и виден Божий престол и в продолжение великого Евхаристического Канона. И таинственно простерта сень, и звук свиряющих [2] крыл Святаго Духа непостижимо сопровождает высокое служение смиренных священноиноков.
Утешительно вкусить божественную Трапезу за Литургией в Троице-Сергиевой Лавре! Приобщиться не только духу великих подвижников Божиих, смотрящих на тебя со стен и столпов, испытать высоту зрящего тебя в высочайшем куполе Ока Христова, но воистину сообщиться вечной жизни, увидеть Царство Божие, пришедшее в силе (Мк 9:1), подобно Апостолам, изображенным в иконостасе на иконе Преображения Господня!
Недаром в таком неисчислимом множестве стремятся души человеков насытиться этой Трапезой, особенно в дни постов. Не каждому удается выразить, почему он этого ищет. Неизобразимое словом лежит на дне души и сообщает движение всему составу человеческого естества для того, чтоб этот состав мог продолжать свое существование, мог вести свою борозду жизни.
...Даже и те представители шумного, отнюдь не церковного мира: мужчины, женщины, девушки, юноши, молодые люди, дети, младенцы, — которые в таком поразительном множестве вчера, в день воскресный наполнили храм всего лишь для того, чтоб взглянуть, прикоснуться святыне, замереть при виде сияющего алтаря и небесно высокого купола, столпов со знамением на них святых Божиих, чтоб услышать звуки небесного пения Церкви, — не посрамятся, приобретут, сохранят в своей глубине жемчужину, сияющую, утешающую их... И кто знает? Может быть, придут еще раз и станут выше и лучше нас.