†
В темном молчаливом подземелье Успенского собора Троице-Сергиевой Лавры — молчаливая же и тихая гробница патриарха Алексия [1]. Холодный белый мрамор хранит тайну всей его жизни, его святости, надмирного пути его души. И мы, подходя к мраморным плитам, лобызая их, замираем в молчании; почти ничего уже не можем и просить, так значителен, велик образ этой гробницы. И Святейший жив, и по-прежнему без слов, одним молчанием обучает нас не мудрствовать земная, так как все это мимоходит.
Алтарь подземной церкви Вcex русских святых — тоже в молчании, так как редко здесь совершается Божественная служба, как молчалива и гробница одного из их созвездия, упокоившегося в приделе этого подземного храма. Христос Воскресе, — победно звучит надпись, под которой упокоился... и хочется сказать — продолжает свое бытие Святейший наш; и с этим отходишь от гробницы. И Божественные службы, которые совершал он при жизни, особенно же божественная Литургия, возникают в душе как присно сущие...
Чем они были, эти Литургии, которые совершал Святейший? — Проповедью Радости, высочайшего счастья, недвижимого пребывания и полноты в Боге. В своем слове Святейший и сам вещал, что человек не может жить без радости, и его служение было воплощением этой мысли — зовом к Радости во всей полноте дарованной ему благодати.
Теперь приходится лишь вспоминать, а в свое время доводилось испытать, как воистину время кончалось за божественной Литургией, совершаемой Святейшим Патриархом Алексием, и имела значение только блаженная некончаемая Вечность, с иным, чем на земле, исчислением периодов и сроков.
Это можно было приметить в продолжение всего совершаемого молитвословия — без того, чтоб было добавлено или изменено хотя бы одно слово Божественного служения. И именно в строгости канонически соблюдаемого чина здесь же присутствовала Вечность с ее другими законами... Голуби, бывало, проносились мимо окон высокого купола собора, и их полет (их тогда мало было в городе), их тень, которая отбрасывалась на переплет окна, — все это говорило уже о нездешнем, уже о ином, вечном мире.
Чем-то это воспоминание близко тому, что испытываешь теперь у гробницы Святейшего. Только тогда, в продолжение его служения он из этой жизни (и ты с ним) смотрел в иную, а сейчас, из его бытия за гробом, как живой, он смотрит в нашу настоящую жизнь.
Опыт ощущения Вечности за божественной Литургией — одно из тех умных видений, о которых, глубоко их исследуя, повествует преподобный Исаак Сирин. Сердце знает то истинное чувство, которое будет потом его поддерживать и помогать ему пережить великие испытания жизни. В нем человек черпает глубокое удостоверение того, что он не забыт Богом, что было дано ему видение незримого, а теперь он должен перенести и испытания.
Духовное зрение, видение в духе или откровение не имеет ничего общего с естественным откровением, постиганием тайн природы, утешительным самим по себе. То, первое, сотрясает природу человека и поставляет его перед незримыми, ранее неизвестными законами сущего. Второе — только слабое его подобие.
Нa нашем убогом участке обильно растет трава и как-то незаметно поднялись и деревья. Мы обратили внимание на небольшую кудрявую березку, которая, обособившись от других, встала и красуется среди травы. Выросла заметно и ель около нашего домика. Мы это с любовью наблюдали уже давно. И только на днях, вставши в ночной тишине около окон террасы, я вдруг поняла чудо этого роста нашей ели — незримого изо дня в день, безмолвного, но непреодолимого. Тогда, когда наш домик уже растет вниз и клонится набок, неписаный закон Жизни дает рост этому чудному хвойному дереву, и вот перед нами — наша таинственная ель, устремленная ввысь, как храм, безмолвно утешает нас своей тенью, благостью раскинутых до самой земли ветвей, четкостью и изяществом своей вершины. Услышать в тишине ночи чудо естественного роста — это безусловное, радостотворное, выходящее из ряда обычных постижение. Откровения божественной Литургии неизмеримо выше; по существу они неописуемы. Пример с елью — для того, чтоб в сравнении с естественным откровением уяснить самой себе неизреченность откровений духовных.
В тени леса распустилось сейчас много головок турецкой гвоздики. Их красные соцветия в тени дубов и елей очень радуют нас, особенно если учесть, что наш участок сильно зарос сорняками. Одни гвоздики — темного, неописуемо глубокого вишневого цвета. Другое семейство — более светлого оттенка. Вместе они безмерно утешают нас холодным дождливым летом, — не так высоко, как утешил меня рост нашей ели, но и это чувство наряду с другими входит, вплетается в жизнь.
Божественная Литургия имеет также свою земную основу, так как совершается на земле. Ее внешнее благолепие, ее сочетанность, четкость, связь отдельных частей и их гармония — неизменные элементы приносимого на земле Благодарения Богу — Евхаристии. И, может быть, только однажды вся эта внешняя сторона совершаемой Литургии не имела значения в служении Святейшего. Это была его Литургия — последняя для нас на земле — в день Малой Пасхи, Рождества Христова. До дня Великой Пасхи, Светлого Христова Воскресения Святейшему не суждено было дожить.
В ту ночь его последнее служение божественной Евхаристии было не только зовом к Радости. Это было уже само присутствие Божие, к которому уже не звал, но которое испытывал и открывал нам Святейший. Литургия была кратка, пение было поистине неземным, потрясающим основы всего состава человека, возгласы Святейшего были еле слышны, — и тем не менее все вместе — это было чудо присутствия Божия, полноты Его, явления Его человекам, и было это Присутствие ознаменовано в соборе слезами многих людей. Явление это было пророческим; указывало оно на изменение периодов земного бытия и бытия святой Церкви Христовой.
†
Здесь, в непосредственной близости к земле, к почве, когда над тобой в тишине опрокинут весь купол небес, а горизонт низок и точно увеличивает объем небосвода, можно удобно следить и за тем, что происходит в твоем сердце, что проносится в нем, а также с большой простотой непосредственно созерцать и все перемены нашей земной биосферы и слоев воздуха над землей, по существу — всего доступного нам космоса, — всю красоту всего объема вселенной. Направление ветра и перемещение влаги, образование туч и их далекий рокот при приближающейся грозе. Высокое вдруг утром стояние облаков, их легкость, воздушность, как бы тонкие мазки кисти по небу или легкая кисея, натянутая полосами. А потом прояснение дня и его безмятежное сияние вплоть до золотых отблесков вечера; тишина, в которой душа осязает себя и будто способна достигать миров иных; или опять тяжелое облачное небо с редким просветом редкого солнечного луча. Все это — мера вселенной, ее жизнь, кипение, перемены, движение и вдруг — премирный покой.
И сердце, которое в этой вселенной осязает, как бы ощупывает себя, еще и еще раз проверяет свои действия, еще и еще раз видит свою судьбу, смотрит в прошлое, угадывает грядущее, неизбежное и неотвратимое. И не хочет кончаться, хочет существовать вечно; хочет только переступить из одного состояния в другое.
Такие полосы в жизни необходимы. Они бесценны. Они — залог будущего. Необходимо человеку остановиться от своих забот и замолчать. Необходимо увидеть небо над головою и увидеть свое сердце — и опять, и опять проверить его, обнажить перед Всеблагословенным, открыть и ждать всеблагой о тебе Воли Божией.
Без подобных полос в жизни нельзя идти дальше, без них не знаешь, куда идти и как. И надо знать, что в тебе открываются законы, как они открываются тебе елико-елико в природе, насколько хватает твоей любви и чистоты, чтоб видеть суть происходящего. Будто перебираешь каждое волокно своего сердца, ощупываешь его и видишь, что было его болью, что — спасением; что было неправильно, недолжно, о чем надо вздохнуть и посетовать и покаяться перед Единым Милостивым и Непостижимым.
Вот среди таких помыслов на память приходят и те Литургии, которые стоишь из-за множества людей и своей слабости рядом с храмом под покровом небесным. Здесь прежде всего вспоминаются Литургии в Троице-Сергиевой Лавре, когда в праздничные дни молишься у окон Успенского собора, и небо — над твоей головой во время совершения божественной Евхаристии.
Небу ли вместить Ее величие?
Нет, не вместить ни небу, ни всему видимому миру таинства, которое превосходит века, таинства, которое содержит этот самый мир, таинства, которое знаменует вечность.
И все же отрадно стоять под открытым небесным сводом и слушать божественную Литургию, когда она не ограничивается для тебя ни церковными стенами, ни вершиной церковного здания. И святых икон нет у тебя перед глазами, может быть, только святой крест какого-нибудь из куполов или случайная роспись барабана. Жарко в природе и притомились молящиеся, но нам хорошо с северной стороны собора под длинными окнами, откуда отчетливо и утешительно доносится церковное пение. Раньше приходилось неоднократно стоять так под окнами или у открытых боковых дверей других храмов и — входить в Божественную службу. Чаще летом, по случаю жары и переполненности храмов, а иногда непродолжительное время и зимой или весной, когда порывы ветра еще сильны и бывает достаточно холодно. Но тебе отрадно, что ты слышишь хотя бы отрывки Божественной службы или видишь хотя бы малую часть богослужения, священных облачений, горение свечей, клубы ладана. Хорошо все это под великим Божьим небом. Уходишь, если занят и не можешь дольше стоять, унося всю благодать всей божественной Литургии, ее благословение, ее премирный покой и радость.
Вероятно, это все как и в жизни. Если не получаешь полностью того, чего ищешь, чего желаешь, приходит в сердце утешение и от того малого, что обретаешь внутри. И бывает это состояние даже спасительней, тверже и вернее, чем если бы ты получил всю полноту до конца.
Иногда и молитва под открытым небом бывает овеяна вечностью. Мне не забыть тот вечер осеннего Сергиевого дня, когда мы в одно из последних лет жизни Святейшего Патриарха Алексия ожидали его выхода ко всенощному бдению. Было уже холодно и ясно в воздухе. Уже заходило, а потом и зашло солнце. Небо около Троицкого собора Лавры было безмятежно-синим, с отрадным, невыразимо утешительным розовым закатным сиянием. Проходили долгие минуты. Прохлада усиливалась. Небо все синело и синело у нас над головами, а несказанный розовый блеск ширился и разливался по небосводу. Дан был нам этот вечер под кровом небесным не случайно; печатлел он совершившееся, утверждал настоящее, начертывал грядущее. И была вечность, неоспоримая небесная вечность над нами и перед нашим взором.
Святейший Патриарх вышел с трудом и тихо прошел между нами в двери Никоновского придела. Это тоже была вечность — и уже начертание скорого грядущего. Мы потом вошли в храм и согрелись. Но вся служба, при всей ее сладости и полноте не дала того чувства, что без слов испытали мы на дворе, у врат первого, древнейшего собора Лавры под вечным куполом синей небесной глубины, озаренной золотом розового солнечного заката.
Но опять раздаются бессмертные звуки божественной Литургии из высоких окон этого собора, опять стоим мы у его стен, не в силах попасть внутрь. Только сейчас не зной и солнце опаляют молящихся, а буйный ветер налетает со стороны, и нам становится почти холодно, несмотря на то, что это день летнего Сергиевого дня. Песнопение Херувимской песни полно Божественных оттенков и сообщает величие и покой даже нам, стоящим под сильным дуновением ветра. Тихи и проникновенны напевы Евхаристического Канона, тихи возгласы предстоящего, мы все опять в вечной ткани вечной жизни и празднуем бессмертие наше, проживая под небом божественную Евхаристию.
†
...Мои строки о Литургии идут к своему завершению, во всяком случае — на данном этапе жизни. Ибо Литургия всегда останется основой и будет живопитательно снабдевать душу. Но мысли могут принять новое направление, и новые строки пойдут о другом...
Как и в начале, на первых страницах о божественной Евхаристии, душа моя опять обретает для себя некую опору в вершинах деревьев. Затянулась осень, и лиственный убор задержался на ветвях. Вот-вот начнется новый период, с выпавшим снегом, но темно-золотые и бронзовые кроны деревьев до последних дней доминировали и в городе, и за его чертой. Мягкой и темно-золотой оставалась и земля с пожухшими листьями и бурой травой. Все время в природе оставалась как бы до конца не рассказанная повесть; раздумье печатлелось и в воздухе.
В эту пору неопавших бронзовых крон и затянувшейся осени хорошо подводить итоги, и мысль, осязая саму себя, возвращаясь к себе, опять и опять вспоминает действие Литургии в разные периоды жизни и в разных широтах родины. Вот северный город Петра, и праздничная Литургия во вновь открытой Александро-Невской Лавре. И в среде молящихся, и в совершающих богослужение пришелец отчетливо замечает отличия: некоторая непривычная для сердца России, Москвы, холодность совершаемой службы, но наряду с тем и большая тонкость, прозрачность ее. Можно и не очень утешиться душой, но от Литургии унесешь незабываемое чувство великого.
А вот другой северный город, тоже связанный с именем Петра — Петрозаводск. Здесь все проще, миниатюрней и люди в храме, и священнослужащие. Город и храм остаются северными, подолгу медлит светлое небо за окнами к вечеру, и молитва хорошая, собранная. Здесь во множестве — иконы подвижников Севера, здесь найдешь и редкое изображение преподобного Александра Свирского, родоначальника того монастыря, который занимает не последнее место в формировании духа русского монашества и старчества.
Подхожу после службы под благословение к местному священнику. Простой, добрый взгляд — на меня, путешественницу по Северу. "Голубушка", — говорит он мне, благословляя меня. Мне почти до слез трогательно: никто никогда даже из знакомых священников так не называл меня. Вот и заключай после этого, что в северных храмах — чопорность и холодность богослужения! А как выглядело оно в дни служения Святейшего Патриарха Алексия в бытность его Митрополитом Ленинградским? И особенно в дни блокады Ленинграда? Поэтому умолчим о нашем впечатлении; лучше будем утешаться тем, как славится Господь наш в православном исповедании на всех меридианах и параллелях нашей великой Отчизны.
А церкви Череповца, и Вологды, и Енисейска, где пришлось бывать — и не по одному разу... Каждая сохраняет свою особенность, свое отличие наряду с тем общим, что присуще каждому православному храму. Как отрадно нам было — помнишь, дорогой мой друг, — после нашего долгого плавания по Енисею обрести в храме Енисейска праздничную икону Преображения Господня? И сколько тепла мы вложили в нашу краткую молитву, сколько невысказанных стремлений и мыслей — в зажженную нами перед этим образом свечу?
Но православному хорошо и на юге — везде, где существует православный храм. Уже очень давно, из далекого прошлого светит мне как озарение наша молитва с матушкой в большом соборе города Ялты. Жизнь еще лежала тогда впереди, хотя уже и успела надломиться, и была горячая моя молитва перед образом Казанской Божией Матери — молитва-прошение, молитва-обет. Ощущались грядущие великие беды, как и великое духовное благо впереди. Никогда ведь так тонко не молишься, как тогда, когда ты — путник. Все тогда взвешено в тебе самом и в окружающем, и молитва твоя ткется даже не в словах, а в каком-то недоведомом трепете сердца.
Или вот молитва в храмах Кишинева, иногда с ектениями на молдавском языке. Как умилительно и как по-прежнему все здесь верно, все православно, хотя ты и далек от своего родного местожительства. Здесь тоже пришлось пролить слезы — в день памяти родимой, уже без нее, в ее годовщину.
А вот и высокое служение грузин в их храмах с их умилительным грузинским Господи, помилуй, с их неспешно совершаемой Литургией, с длящимся долгое время великим входом, с верой грузинок, которые не стыдятся выражать ее, ползут на коленях к древу Живоносного Креста, как были мы тому свидетелями в древнем храме Мцхеты за Литургией их великого праздника Мцхетоба.
И там на севере, и здесь, на горячем юге — славословие Бога, в Троице славимого, и от того — расширение пространств души, ее радостотворные вздохи или ее молчание.
Нам не забыть, мой дорогой спутник и друг, как истомились мы душой без Литургии в то наше памятное и трагическое путешествие, когда матушка моя готовилась к переходу в иной мир. Мы были за армянской Литургией, но мы ее полностью не понимали, мы тосковали без наших икон, потому что в том храме их совсем не было видно. И какую же радость испытали мы, когда уже в Грузии, где-то в горах на стенах небольшой часовни мы увидали наше, православное изображение праздников Господних и Божией Матери! Правда, в этой часовне богослужение уже не совершалось, а кругом над синим морем виднеющихся внизу гор разбросаны были каменные надгробья. Все тогда предвозвещало мне расставание с родимой.
Но воздадим хвалу неисповедимым путям Божиим. Совсем недавно на крайней почти границе нашей Родины, в Киргизии, в Воскресенском соборе города Фрунзе мы могли испытать величие, горячность, соборность православной Литургии, и собранность, и горение в ней и за ней православных христиан. А молитва их родилась и возникла вернее всего из великой скорби, далеко от родных мест и привычных условий. И была Литургия вневременной, вечной, держащей и питающей души в их странствии долиной скорбей, была она радостной вестью, подлинным, опытно постигаемым "Благодарением" — Евхаристией.
Господи, спаси нас грешных! Старый священник, благословивший нас в маленькой крещальне города Фрунзе, во дворе собора, просил у нас, недостойных, молиться о Церкви их.
- Тринадцатого Патриарха Московского и всея Руси Алексия I (Симанского; *1877-†1970). ^