Быть народом: Размышления над понятием "миряне"

[1]

От переводчика. Осмысление понятия народа Божия и его актуализация — всегдашняя забота Церкви от апостольских времен до наших дней. Эта тема необычайно тонка и требует к себе внимания как ученых богословов, так и тех, кто начинает свой путь в Церкви; как епископов, священников, так и мирян. О поставлении и служении мирян подробно, опираясь на Апостольские правила, труды Святых Отцов и практику древней Церкви, говорит отец Николай Афанасьев [2], экклезиологически точно используя термин лаик вместо мирянин. Расслоение церковной общины на мирян и духовенство — явление, лишь постепенно пришедшее в Церковь; "в ранней Церкви этого разделения не было в том смысле, что было одно живое тело, в котором разные члены имели различные функции. Но функция — это одно, а сан и возвышенность — совершенно другое Миряне — это не стадо и духовенство — это не вожди и не начальники, а слуги" [3].

Экклезиологически и литургически близкое осмысление понятия народа Божия (λαός) находим в предлагаемой вниманию читателя работе выдающегося англиканского богослова епископа Монмутского Роана Уильямса. Однако большее внимание автор уделяет генезису понятия λαός, постепенно подходя к осознанию вовлеченности λαός в Божественное действование в мире, ответственности, долга народа Божия как священника всех народов в его сослужении Христу. Здесь епископ Роан подчеркивает близость своей позиции к таким православным богословам, как отец Думитру Станилоэ, отец Александр Шмеман и Христос Яннарас. И пусть не смущают православного читателя довольно тяжеловесные богословские построения предшественников автора, богослова Стрингфеллоу и литургиста Дикса, и его несколько критическое отношение к латинско-восточному богословию священства при рассмотрении взглядов на мирянство Урса фон Бальтазара. Работа безусловно заслуживает пристального внимания, поскольку богословски подводит нас к осмыслению призвания мирян к делу молитвы, свидетельства, соединения, к служению защиты и ходатайства, причем, по мнению автора, определение мирской полностью заменимо определением христианский.

1. Некогда не народ, а ныне народ Божий (1 Пет. 2:10). Возможно, это основной текст для размышления над значением народа (λαός) в христианском богословии, текст, который непосредственно напоминает обещание пророка Осии (2:23), хотя и придает его значению новый аспект. У Осии Бог объявил, что отвергнет тех, кто был назван Его народом (1:9); пророк обращает ветхозаветную формулу, выражающую обязательство Бога Израилю (Исх. 6:7; Втор. 4:20; Иер. 13:11; 31:33). Бог сделал народом разрозненных людей, которых Он вывел из Египта, и усыновил этот народ как Свой собственный единственный, которому Он дает Свой закон и открывает Свое имя. Но в процитированном новозаветном тексте автор как бы относит себя к новым, иным людям, которые составляют Церковь теперь; они никогда не были "народом", они никогда не находились вместе, но сейчас они уже, можно сказать, даны друг другу как "доля", у них общее основание идентичности.

Этим сказано больше, чем то, что благодать Божия образует "общину" — общеизвестно, что это слишком трудное слово, чтобы определить его с какой-либо степенью точности. "Народ" — это и группа, которая обеспечивает основу, неоспоримую идентичность ее членов, основание их подобия, и структура, внутри которой проходит жизнь ее членов. Для того, чтобы описать Божию Церковь как народ, необходимо видеть ее в таких важных аспектах, как национальный, политический и социальный. Когда Писание называет Церковь Израиль, оно не просто использует свободную метафору для собрания одинаково мыслящих индивидуумов или для совокупности тесно связанных личностей, охарактеризованных особенно прочной общей жизнью; оно утверждает, что существует определенная общая основа для близости верующих христиан, которая более всего сходна с этнической или языковой общностью, нежели с чем-то другим, и имеет социальную структуру, выявляющую эту общую основу.

В то же время можно сказать, что это отождествляет Церковь с разновидностью племенной принадлежности, с исключительным и потенциально разделяемым чувством, которое устанавливает границы, закрытые для других; это, конечно, похоже на то, как представляется нам во многих случаях нация или народ. Век, в котором чудовищные формы национализма принесли смерть и страдания в Европу и Африку; век, когда деструктивные мифы национальной идентичности разжигают расизм и убийственные предубеждения, не является, вероятно, веком, симпатизирующим той идее, что Церковь есть скорее нация, чем свободное и добровольное сообщество. Однако я буду рассматривать работу одного англиканского богослова, который доказывает, что это именно так, и потому нашему веку необходимо вернуть образ Церкви как народа. Уильям Стрингфеллоу — вероятно, наиболее творческий и провокативный мирянин-богослов англиканской Церкви в этом столетии — писал в 70-е годы, что Церковь призвана, прежде всего, быть святым народом, точно таким, каким был Израиль, в том смысле, что Церковь призвана показать, каким может быть народ [4]. Стрингфеллоу утверждает, что для христиан опасно проявление слишком большой склонности к "исключительности" своей веры, к героизму веры, к притязаниям на исключительно одаренную совесть, подобную художественному гению, к тому, чтобы их свидетельство было похоже на шедевр великого творческого духа [5]. В противоположность тому, говорит Стрингфеллоу, нам следует мыслить совесть как общую и заданную реальность для всей Церкви. Предполагается, что Церковь свидетельствует, и что она делает это совершенно определенно, потому что только видимая Церковь может эффективно противостоять другим сообществам, другим видам объединения, которые на самом деле говорят о чувстве собственной исключительности и общем страхе. В то время как границы других сообществ становятся все более жестко очерченными и бдительно обороняемыми, Церковь (как и в первые годы ее существования) делает относительными все другие сообщества, свидетельствуя о наиболее общей идентичности, данной Божественной благодатью, а не какими-либо естественными процессами [6]. В такой "нации" нельзя распознать, кто принадлежит к ней, а кто нет, кто для вас свой, а кто нет; вы знаете только, что народ был создан там, где некогда не было народа, что общее сходство дано тем, у кого нет ничего общего. В этом случае все то сходство, которое покоится на естественном родстве, становится сомнительным.

"Церковь, — говорит Стрингфеллоу, — достойный подражания народ, помещенный рядом со всеми другими народами" [7]. Перед лицом демонического присутствия в национальной, социальной и политической жизни тенденции к идолослужению, к абсолютизированию частного и материального, и при неспособности народов мира плодотворно раскаиваться и меняться, Церковь — видимая, институциональная основа близости, основа исторически реального "народа" — символизирует призыв ко всем людям объединиться в правде. В этом смысле Церковь для Стрингфеллоу является тем самым "священником народов": поскольку она — четко образованная структура среди подобных, ее задача — не только показывать другим, что есть истинная основа принадлежности к человечеству, но и то, что он называет "защита" каждого униженного таким образом, что эта защита становится богослужением [8]. Это сложная идея, выраженная (как обычно у Стрингфеллоу) в чрезмерно сжатой форме. Представляется, что это означает следующее. Готовность Церкви быть с жертвами из народов мира является результатом ее собственного опыта победы Бога над смертью, опыта сопротивления силе идолослужения и, таким образом, осознания, что Церковь не может быть уничтожена. Поэтому, когда она на стороне немощных и униженных, то это в силу осознанной и ясной благодарности за дарованное нам Богом возвышение над смертью. Защита становится славословием; а само славословие, правильно понятое, включает своего рода политический компонент, поскольку свидетельствует к Богу, Который приводит нас туда, где нет земной власти или правления, могущих запугать или ограничить нас [9].

Будучи защитой, Церковь предлагает Божий суд над народом, который не живет по правильному закону, то есть по справедливости, которая открыта ко всем и для всех; и делает это она ради исцеления народа. Стрингфеллоу обсуждает необходимость (в 1960-е) сопротивления войне во Вьетнаме в терминах потребности Америки в оздоровлении и "восстановлении человечности". Благословление гонителей, заповеданное Христом, становится страстной мольбой об избавлении их самих от неправды и беззакония. "Народ" Церкви, который, подобно древнему Израилю, стремится жить по основополагающему Божиему закону, показывает, что же это такое — жить по закону; он предлагает справедливость для всех и ко всем в своей собственной жизни и показывает другим народам их сердце, когда они во всем стремятся жить по закону [10]. Это "Церковь, достойный подражания народ, помещенный рядом со всеми другими народами; Церковь, которая своим управлением и установлением превозмогает рабство смерти среди падшего творения; Церковь, которая показывает и исполняет в своей общей жизни творение, восстановленное в торжестве Слова Божия; Церковь, в которой призвание служения и защиты означает обновленное призвание каждого создания" [11]. В ясных словах выражая опыт познания Бога, Который преодолевает смерть, Церковь разбивает барьер между земным и небесным, Царством Божиим, и этим исполняет священническое служение в народах и для блага народов.

2. Все это сказано о народе (λαός), который составляет Церковь; все это относится к мирянам. Уже говорилось, причем утомительно много, что общее современное значение слова layperson 'мирянин' [12] — 'некто, не имеющий опыта в той или иной области', абсолютно отличается от того, что этот термин означает первоначально в богословском контексте. Не может быть серьезного обсуждения мирского призвания без сопоставления, которое мы обозначили в первой части с помощью понятия христианский народ. Но прежде чем продолжить дальнейшее исследование деятельности λαός, я хочу остановиться, чтобы спросить, как он возник. До сих пор мы видели, что как иудейское, так и христианское Писание упоминает Божественное действие и призыв как единственную основу существования нового народа. Если идентичность народа и имеет что-то общее со способностью определять историю или происхождение в целом, то общее происхождение этого народа заключается в такой последовательности событий, которую Церковь рассматривает как призыв или приглашение Бога: события жизни, смерти и воскресения Иисуса Христа.

Но сказать это — значит меньше, чем отдать должное тому, что участвует в формировании Церкви. Церковь — не просто совокупность тех, кто призван быть с Иисусом, но — и это более важно — тех, кто призван участвовать в том, что делает Иисус. Это возможность, установленная в Воскресении: Христос призвал учеников быть с Ним в Его служении и поручил им определенные дела во имя Его; после Воскресения этот призыв был обновлен и укреплен. Этот призыв не могли заглушить ни смерть, ни отречение самих учеников. И в жизни по Воскресении этот призыв не является уже призывом главным образом извне, но импульсом изнутри, возникновение и возможность действовать которому дает Святой Дух. В таинственном приобщении Тела Христова призыв Иисуса связан с уже существующим Его действием через пребывание Духа, Который подвигает нас на молитву Господню (Рим. 8:15; Гал. 4:6).

Таким образом, принадлежать к христианскому народу (λαός) означает быть вовлеченным в Божественное действование. Мы не можем всегда или часто осознавать это действование, которое вдохновляет нашу собственную активность, но наши действия и склонности часто могут приближаться к Божественному действованию. Кроме того, это — определяющая особенность жизни во Христе. Нет "мирской" идентичности без действования Бога в Иисусе Христе; поэтому нет принятия этой идентичности без распознания призыва жить более глубоко "внутри" того, что делает Иисус. Что это означает, конечно, сложный вопрос. Мы можем довольно легко говорить о "действительном" Христовом служении как исцелении и прощении грехов, провозглашении прихода Царства Небесного и т.п., но мы должны помнить, что провозглашение Иисусом постепенного приближения Царства, как это раскрывает Евангельское повествование, становится неотделимым от Его собственного самовыражения, Его подчинения Отцу и принятия Им Креста. Действование Иисуса в каждый момент основывается на этом "посвящении" Отцу, на внимании к непрестанной реальности Бога, Своего Родителя, что облегчает Его практическое служение и проводит Его через ужас оставленности и смерти. Крещеный представитель народа Божия (λαός) вовлечен в Божественное действование, которое ведет к разрушению простых богословских моделей, к Иисусовой оставленности и к победе над смертью, которая может придти только через эту абсолютную оставленность, через абсолютное исчезновение того, что мы представляем как наше знание о Боге.

Другими словами, Божественное действование, в которое вовлечены миряне, в основном является делом жертвоприношения. Принадлежность к священническому народу означает принятие в свою жизнь примера жизни Христа. Полное внимание Отцу, которое необъяснимым способом ставит нас по ту сторону любого понятного образа Божественного начала, испрашивает жертвы Богу, которую мы можем принести, и как таковое оно пробуждает готовность быть открытым Богу в любой и каждой ситуации, включая и особые ситуации явного противления Богу. Такая открытость позволяет вручить ситуацию Богу, или по крайней мере указывает на присутствие Бога, что и является священнической задачей народа, его жертвой хваления.

3. Выдающийся румынский православный богослов нашего века Думитру Станилоэ поместил в центре своей оценки связи христиан с окружающим миром понятие ответственности, возложенной на человека [13]. Они созданы быть слушателями, их призвание — всегда быть "ответственными", равно как и отвечающими. Все сотворенное существует в соответствии со Словом Бога в творении; каждый элемент творения своим истинным бытием показывает Творящее Слово. Но призвание человека состоит в том, чтобы принять, усвоить и актуализовать эти "слова", отраженные в окружающем мире, сделать конкретным их соединение в человеческом проекте построения согласованного мира в истории [14]. В своем участии в сотворенном мире мы слушаем Божие слово, пребывающее в нем, и боремся, чтобы "произносить" его вновь для самих себя, привлекая его для того, чтобы сформировать предназначение человека [15]. В этом смысле мы отвечаем за творение перед Богом; мы пытаемся "именовать" то, что было и до нас, таким образом, чтобы Божественное действование проявилось в нашем действии и речи. И это особенно в случае, когда мы пытаемся объясниться в любви друг другу, подбирая или слушая запутанные слова в присутствии другого человека. Наш ответ другому человеку есть часть его ответа, которую дает Бог, и, поэтому, это часть его исполненной жизни.

Станилоэ в разговоре в 1981 году [16] говорил о нашем апостольстве в терминах продолжающегося странствия в ту ответственность, в тот "огонь" долга, который связывает нашу тему с Христовым желанием скорее исполнить его миссию (Лк. 12:49). Этот огонь есть "горячее желание сделать что-то для других, отдать себя другим, отдать себя Богу. В этом смысле невозможно увидеть в Церкви Тело Христа, пока Церковь не отдаст себя подобным образом. Это Тело принимает от Христа тот огонь долга, которым крещеные связаны один с другим и который они распространяют вокруг себя" [17]. Тело Христа таким образом характеризуется некоторым видом желания: долг не означает обычного чувства обязанности поступать хорошо, но испытанную нужду, или голод, для оказания поддержки миру в Боге и через Бога, а также служение, которое этим начинается. Станилоэ раскрывает сильно перегруженное понятие "нетерпение" и ассоциацию Христова нетерпения с всепоглощающим присутствием Духа в Нем для того, чтобы избежать любого предположения о том, что активность сама по себе может рассматриваться как подходящий пример долга верующего. В конечном счете, "долг", который непричастен желанию, пылкости Христова долга, говорит Станилоэ, не подходит для того, чтобы быть истинным ответом Богу и Его творению [18].

Ясно, что понятие защиты Стрингфеллоу, обрисованное ранее, стоит очень близко к понятию долга Станилоэ. Творец создает то, что не имеет смысла без основополагающей уверенности в победе Бога над смертью, и это всегда происходит в восхвалении: конец защиты заключается в прославлении Бога. Последнее соединяет все, что мы делаем или стремимся делать совместно с Божественным действованием, которое не просто образец для подражания в истории человечества; по-прежнему наиболее важна вечная решимость земного Иисуса в драматичной форме желания. Для обоих богословов, англиканина и православного, нахождение рядом со страдальцем или жертвой - богословски значимое действие, вхождение в пространство, открытое первым движением Бога в сторону страдальца. Слова верующего пытаются помочь тому, чтобы было услышано Божие слово, которое является основой жизни страдальца, и через слышание это слово начинает более тесно вплетаться в общую картину согласия мира, где слова тварного многообразия снова приходят в гармонию с истиной и единственным Божиим Словом, которое вечно. Стрингфеллоу сказал, что народ Божий (λαός) слушает Божие Слово в литургии, "так что они могут быть настолько просвещены Божиим Словом в литургическом собрании, что будут чувствительны и восприимчивы к Божиему Слову, когда встретятся с Ним в обычной жизни в мире, где они выполняют различные служения как миряне" [19].

1. Перевод с разрешения автора выполнен по статье: Rowan Williams. Being a People: reflections on the concept of the "Laity" (не опубликована). ^
2. Протоиерей Николай Афанасьев. Церковь Духа Святого. Рига, 1994. С. 23-82. ^
3. Митрополит Антоний Сурожский. Царственное священство мирян // Альфа и Омега. 1998. № 1(15). С. 7-8. ^
4. Stringfellow W. Conscience and Obedience. Waco, Texas, 1977. P. 89-105, особенно 99 ff.; также в: A Keeper of the Word. Selected Writings of William Stringfellow / Ed. Bill Wylie Kellerman. Grand Rapids, 1994 (далее — Kellerman). P. 127-129. ^
5. Stringfellow W. Suspect Tenderness. New York, 1971. P. 97-103; также в Kellerman. P. 297-301, особенно 298-299. Ср. Kellerman. P. 311, текст из Stringfellow W. Politics of Spirituality. Philadelfia 1984. P. 30-31. И Stringfellow W. Conscience and Obedience. P. 100-101. ^
6. Stringfellow W. Conscience and Obedience. P. 102-103 (Kellerman. P. 127-128). ^
7. Там же. P. 102 (Kellerman. P. 127). ^
8. Stringfellow W. A Private and Public Faith. Grand Rapids, 1962. P. 27, 49, 79 (также Kellerman. P. 164-165); Он же. Conscience and Obedience. P. 94-99. ^
9. См. особенно последние две главы в: Stringfellow W. A Private and Public Faith; также: Stringfellow W. Free in Obedience. New York, 1964. P. 49-59, 70 сл. (Kellerman. P. 192-203). ^
10. Stringfellow W. Conscience and Obedience. P. 101-105 (и ср. Р. 35-51 по вопросу о законной власти). ^
11. Там же. P. 102 (Kellerman. P. 127). ^
12. В английском языке (и в некоторых других языках, например, в немецком) слово 'мирянин' сохранило свое значение в церковно-богословском контексте, а в обыденной речи означает 'профан', 'дилетант'. — Ред. ^
13. См., например, Staniloae D. The Foundation of Christian Responsibility in the World: The Dialogue of God and Man // The Tradition of Life. Romanian Essays in Spirituality and Theology / Ed. A.M. Allchin. Братство свв. Албания и Сергия, 1971. P. 53-73. ^
14. Там же. P. 68. ^
15. Там же. P. 66; cр. Staniloae D. Theology and the Church. Crestwood, N.Y. 1980. P. 211-212, и Он же. Teologia Dogmatica Ortodoxa. 2-я ред. Vol. 1. Bucharest, 1996. P. 279-280. ^
16. de Beauregard M.A.C. Dumitru Staniloae: "Ose comprendre, que je t'aime". Paris, 1983. P. 94. ^
17. Там же. ^
18. Там же. P. 94-95; ср. P. 85 ff. ^
19. Stringfellow W. A Private and Public Faith. P. 58. ^