Доклад на пленарном заседании межрегионального форума «Славянский мир: общность и многообразие»
Ставить вопрос “что современно?” – это почти как спрашивать: “что из происходящего вокруг является существенным?”, или “что происходит? каков мир?”. Сразу же избегая тавтологических ответов (современное – это то, что современно) и отказываясь от идеологических подсказок (современное – это то, что признано таковым, о чём говорят как о “современном”), стремясь уйти от навязчивой самопонятности этого вопроса, который кажется ясным настолько, что даже спрашивать об этом не принято, мы попробуем сконцентрировать наше внимание на связи вопроса о современности с использованием языка. Сразу следует оговорить, что мы постараемся обойти лингвистические, переводческие и языковедческие методы понимания языка и работы с ним.
Начать хотелось бы с двух замечаний о современности, которые касаются вопроса современников, понятых как дружественное сообщество.
1. Современность как дружественное сообщество
Под современностью понимается отнюдь не фактическое сосуществование разных людей в определённое, физически определимое время. Впрочем, наша тема – не определение современности, чтобы на этом долго задерживаться, а потому стоит привести лишь два свидетельства, указывающих на это возможное значение современности, игнорирующее (или расширяющее) узкие временные рамки физического сосуществования. Ведь каждый из нас знает – можно быть бесконечно далёким от тех людей, что ходят вокруг нас по улицам – в сравнении с теми людьми, с коими мы находимся в постоянном и формирующем наше понимание мира диалоге. Конечно, культурологи и антропологи без труда укажут нам, что такого не бывает, что полагание себя современником тех, с кем не сосуществуешь – это фикция, а на деле ты “такой же как и все остальные”. Смущает в этой аргументации лишь одно: слишком быстро решено в таком “ответе” что-то о “всех остальных”. Оставим эту фигуру пропаганды (в которой имеется своя – но не наша в данном случае – правда) и приведём эти свидетельства.
В своём письме от 15 февраля 1837 года Сергею Львовичу Пушкину, отцу великого поэта, в письме, описывающем события роковой дуэли, положившей конец жизни Александра Сергеевича, Василий Жуковский описывает ситуацию, когда Пушкин, внесённый в дом после дуэли, оказывается в своей комнате: “Шольц осмотрел рану; нашлось, что крови шло немного; он наложил новый компресс. «Не желаете ли видеть кого из ваших близких приятелей?» - спросил Шольц. «Прощайте, друзья!» – сказал Пушкин, и в это время глаза его обратились на его библиотеку. С кем он прощался в эту минуту, с живыми ли друзьями или с мёртвыми, не знаю”[1]. Итак, бывают не только живые, но и мёртвые друзья. Как это становится понятно из контекста письма, мёртвые друзья – это не те, кто были прежде нашими живыми друзьями, а затем скончались. Хотя и такое может быть, и бывает, но здесь имеются в виду под друзьями книги (авторы книг, герои книг, сами произведения). Оттого, что они – книги, они не становятся менее друзьями, чем сосуществующие с нами живые люди. И когда мы обратились к тексту письма Жуковского, сам автор письма тоже, кстати, нам дружески помог.
Второе указание будет уже из текста «Наши учителя» Ольги Седаковой (живого нашего современника): "Когда С.С.Аверинцев пишет, что, говоря о Плутархе или Аристотеле, он «чувствовал себя в тайном и страстном сговоре с людьми разных эпох»[2], когда А.В. Ахутин вспоминает, как в школьные годы в ответ на: «Все так делают! – он думал про себя: «А Сократ так не делал… а Паскаль так не делал…», мы слышим голос некоторой общности, другой, чем церковная, и так же противостоящей советскому коллективизму и его вождям; общности творческой мыслящей культуры”[3].
Плутарх, Аристотель, Сократ, Паскаль, Жуковский, Пушкин, Аверинцев – это тоже “мёртвые друзья”, но они могут состоять (и иногда состоят) с нами, ныне живущими (а с нами живут сегодня и поминаемый здесь Анатолий Валерьянович Ахутин, и Ольга Александровна Седакова) некоторую общность, которую можно было бы назвать дружественной общностью. Эта общность имеет свой голос – звучащий здесь и сейчас настолько значащим образом, что сказанное им может позволить мне противостоять тому, что происходит вокруг со мной и с сосуществующими со мною людьми[4]. Обратите внимание: не отвлечься от того, что происходит вокруг, а вмешаться, вмешаться так активно, что даже иногда противостоять. Противостоять происходящему здесь и сейчас – иногда даже более современная позиция, чем инертное, бездумное следование чему-то модному, принятому, “новому”, поскольку противостоящий сумел найти позицию, на которой можно удержаться – и, при этом, отсутствующую среди “предлагаемых” современностью. Таким образом, следуя этим двум, взятым почти наугад указаниям (их можно было бы приводить ещё долго), под современностью можно понимать дружественную общность, к которой относится ныне живущий, формирующая происходящее здесь и сейчас. В самом деле, очень трудно, если мы распознаем под современностью лишь сосуществующее нам (или, даже, то, чего ещё нет, как в утопических проектах); располагая средствами этого сосуществующего, трудно иметь с ним таким хоть какое дело. Дружественная общность, которая мною охарактеризована как современность, даёт достаточную дистанцию для видения происходящего, а если сказать точнее, то позволяет изменить масштаб понимания случающегося со мной.
К примеру, Хайдеггер говорил о том, что Ницше оказывает влияние на нашу эпоху, даже если мы этого не знаем. Это несомненно так, но Хайдеггер как раз желает указать на иное значение “современности”, понимая под нею то, что мы назвали “сосуществованием”: “Разбирательство с Ницше ещё не началось, да к нему ещё не возникло и предпосылок. Его доныне или восхваляют и пытаются ему подражать, или поносят и используют себе на потребу. Его мысли и слова ещё слишком современны для нас. Исторически он и мы ещё не настолько удалены друг от друга (auseinandergesetzt), чтобы возникло отстояние, позволяющее по достоинству оценить всё то, что являет собой силу этого мыслителя”[5].
Можно истолковать это таким образом: в Ницше ещё слишком много сосуществующего вместе с нами, достаточно много, чтобы мы поняли, что в сосуществующем с нами как в том, на что мы не обращаем внимания, столь много существенного для нас, для мышления, для истории.
Но вместе с тем, здесь предполагается одно допущение, с коим я не хотел бы вступать сейчас в полемику, но и не могу не обратить на него внимания: чтобы понять существенное, необходимо дистанцироваться, выступить за пределы “современности” как “сосуществования”. В этом убеждении Хайдеггера скрывается традиция университетского обучения начала века, которую мы могли бы назвать “исторически центрированной” (для самого Ницше она была безусловно определяющей под рубрикой “классической филологии” - достаточно посмотреть на то, как он обращается к грекам в своём сочинении “Рождении трагедии”). История тогда понималась как живая и определяющая нас. В то время давать объяснение, подобное тому, которое я только что сделал по поводу подлинной дружественной общности, в которой имеются не только живые друзья, было бы излишним делом.
Но здесь и сейчас, где нет немецких университетов начала ХХ века (и в Германии их тоже уже нет – в том смысле), все эти слова звучат для нас иначе. Все мы знаем об этом предрассудке, согласно которому “лишь потомки определят, кто из нас был прав”. Предполагается, будто мы сами – без этой санкции ещё не живущих людей – не можем увидеть в близком нам что-то существенное. Обратите внимание: в классификации Жуковского отсутствует эта третья категория людей, там есть “живые друзья” и “мёртвые друзья”, но нет “ещё не родившихся судей”. Конечно, иногда время что-то расставляет по своим местам, но чаще всего расставляет по своим местам не время, а другие люди, которые могут конструировать удобное для себя существенное из того, что им предлагает история. Чаще всего, такое упование на “потомков” несёт в себе отпечаток лукавства. Ведь, если меня и тебя, как ныне живущих, будут определять те, кто ещё не родился, то я могу даже не уповать на этот будущий суд, а просто делать то, что мне угодно – всё равно “никто не поймёт”.
С античности и до Нового времени такие упования на “потомков” если и встречались, то не имели столь решающего, снимающего с меня всякую ответственность, значения. Напротив, апелляция совершалась к тем, кто уже был, к тем друзьям, кто уже здесь – в любом из означенных Жуковским смыслов. Вхождение в дружественную общность, формирующую современность – это уже и есть совершение того самого суда надо мной и моими поступками, ради которого не стоит ждать, пока ещё кто-нибудь родится, и всё окончательно скажет. Именно те, с кем мы вступаем в такую дружественную общность, именно они задают нам планку нашей собственной жизни.
И тогда мы видим, что всякая возможная дистанция, необходимая для понимания существенного в современном, образуется через то самое, указанное выше, масштабирование, определённое моими друзьями, моими настоящими современниками.
И тут имеется ещё одно искажение, которое нам всем хорошо известно. Скажем, на уроках литературы нас просили писать сочинения, вдохновляя образцовыми произведениями русской литературы. Предполагалось, что хорошо быть “как Достоевский”, “как Толстой”, “как Набоков”. То есть: эти писатели предлагались школьникам в друзья. Но, если кто-нибудь писал что-нибудь своё, и не откровенно бездарно, а именно хорошо, но по-своему, непривычным для учительского глаза образом, то тут же ему вменялось в вину, что “так писать нельзя, ты же – не Достоевский”. Происходило постоянное приглашение в достойную дружественную общность – но лишь для того, чтобы тут же высмеять, выставить на вид как глупость всякую серьёзную попытку со стороны ученика в эту общность вступить. Для многих людей такая подлинная дружественная общность (быть культурным, честным, ответственным) так навсегда и остаётся чем-то вроде ностальгического воспоминания о приглашении на встречу, которую уже нельзя посетить.
Но вступить в дружескую общность с Достоевским – это вовсе не значит быть “как Достоевский”. Друзья в союзе не стремятся клонироваться друг другом, напротив. Друг создаёт возможность мне как-то понимать себя и, соответственно, всё остальное – как раз потому, что я не хочу быть “как он”, а он – не желает быть “как я”. Это позволяет хорошо отличить дружбу от фанатизма и от простого эпигонства.
Но, помимо друзей, чья манера мыслить и говорить опосредованно и непосредственно учит мыслить и говорить меня, хотелось бы обратиться ещё и к способам установления современности, которые мы практикуем постоянно, не всегда обращая на них внимание. Любое сообщество, если говорить метафорически, конституирует, устраивает свой собственный мир; под словом “мир” здесь имеются в виду те ситуации, которые подлежат пониманию и доступны для интерпретации, позволяющей членам сообщества действовать и общаться. Не будет преувеличением сказать, что мир, в котором нам приходиться действовать, интерпретируется по большей части – почти исключительно – с привлечением речи.
2. Фундаментальная роль непропозиционального знания в устроение фактичности
Мы часто не замечаем того, чему учимся. Нет, конечно, в любом обучении можно выделить некоторую информацию, которую следует знать, запоминать, усвоенное наличие которой можно верифицировать, проведя экзамен. Такой очевидный информативный пласт знания можно назвать дискурсивным[6] или пропозициональным. Но существует ещё и значительная доля знания, которое мы получаем, хотя не можем со всей очевидностью не столько продемонстрировать его другим, сколько даже уяснить себе, что мы вот это и это – знаем. Такое знание осваивается нами, мы ему учимся опосредованно. Аристотель называет такой тип знания опытом и мудростью. Речь идёт о некоторых практических навыках, способствующих нашей ориентации в мире, пониманию происходящего, расцениванию событий нашей жизни и умению действовать в них. Различие между первым и вторым видами знаний можно определить различием между знанием-что и знанием-как[7].
Всякое знание, помимо собственно информативной составляющей, учит нас правилам, по которым оно само разворачивается и делается нам понятным. Обучаясь чему-то, мы не только этому учимся, но ещё и научаемся самому учению. Это происходит постоянно и не только и даже не столько в специализированных образовательных институтах (детских садах, школах, училищах, университетах), но в любой ситуации, в которой нам необходимо применять те или иные навыки, вступать в общение, действовать. Само обучение и применение пропозиционального знания непропозиционально; если в пределах учебных заведений его пытаются зафиксировать в методиках преподавания, в дидактике (что далеко не всегда приносит положительный результат, поскольку попытка облечь в дискурсивную форму описание того, что позволяет саму эту форму усвоить, чаще всего напоминает картину, на которой одна рука изображает другую, а другая – первую, а потому терпит фиаско), то за пределами учебных заведений, в нашей повседневности, каждый учится тому что усваивать, как усваивать и применять, а также какие выводы из полученного знания делать сам, на свой страх и риск. Обычно это происходит с оглядкой на других, на тех, кто рядом; мы стремимся увидеть образцы действий в средствах массовой информации, в советах друзей, из произведений искусства.
В той мере, в какой то или иное знание нами осваивается и мы, овладевая им, способны (так или иначе) его применять, мы всё легче понимаем как именно нам следует поступать в той или иной ситуации. Но здесь есть ещё одно, более фундаментальное обстоятельство: одновременно с усвоенным применением того или иного знания, мы научаемся отвечать на вопрос “что с нами происходит?”, то есть – определять – в какой именно ситуации мы сейчас находимся. Мы здесь не просто имеем дело с какими-либо фактами, но, можно сказать, соучаствуем в устроении фактичности как таковой. К примеру, ситуация, которую один человек расценит как предательство и скажет: “факт в том, что меня предали”, другим не будет даже расценена как таковая, а если на что-то и обратится внимание, то факт предательства не будет даже зафиксирован. Мы сейчас не хотим сказать о такой банальной вещи, что “все люди – разные и мир для каждого – свой”, отнюдь. В этом смысле как раз наоборот – несмотря на различие в способах распознавания фактов, их содержании и методов их интерпретации, каждому человеку для ориентации в мире необходимо его как-то понимать; основанием для понимания выступает не тот или иной факт; наоборот – любой факт заявляет о себе благодаря всегда уже исполняемой фактичности. Мы можем различаться по многим индивидуальным, социальным или биологическим характеристикам, но при этом нас объединяет уверенность в том, что происходящее со мной здесь и сейчас мною может быть понято. В этом сказывается, образно говоря, некоторое изначальное доверие к миру[8], открытость к нему, которая и соучаствует в установлении фактичности. Я могу понять что-то неправильно, могу понять неверно, но я не могу не понимать. Не соучаствовать в установлении фактичности, на основании которой для меня будут “проявляться” обстоятельства и факты моей жизни, я не могу.
Полученные нами непропозициональные знания, которые быстрее чем я успеваю о чём-то специально подумать, подметить детали и проанализировать участвуют в установлении фактичности, в отличие от пропозициональных, всегда претендуют на тотальность. Нам всегда кажется, что мы всё умеем вполне достаточно, на сносном уровне. То, чего мы не умеем, не соучаствует в устроении нашей фактичности, оно может присутствовать как мечта, стремление, желание, намерение, но оно всегда отодвигается вперёд во времени, в то время как устроение фактичности всегда уже свершилось, всегда уже имеется[9].
3. Работа риторики фактичности как вид непропозиционального знания
Идентификация ситуации, в которой мы находимся, понимание её, всегда может быть выражено – более или менее удачно – в речи. Здесь нам хотелось бы заострить этот момент и довести его до своего рода крайности. Дело обстоит не так, что с нами нечто происходит (и оно безымянно и непонятно), а затем мы находим в происходящем значения и подыскиваем слова. Даже если всё выглядит так, то можно выдвинуть следующий тезис: в любой момент мы можем как-то высказать то, что с нами происходит. Безусловно, будучи высказанной и зафиксированной в словах, наша речь может потребовать уточнения, переформулировки, а то и полного отказа от оной (полагаем, что каждому приходилось в жизни хоть раз, но “брать свои слова назад”). Чтобы что-то “передумать позже”, необходимо изначально уже иметь то, что “сперва подумалось”. Те слова и значения, которыми мы в любой момент можем охарактеризовать происходящее с нами, мы назовём здесь риторикой фактичности. К примеру, если влюблённый идентифицирует некую ситуацию как факт, вызывающий ревность (излюбленная тема цикла “В поисках утраченного времени” Марселя Пруста), то у него есть несколько вариантов поведения – объясниться с возлюбленной, скрыть замеченные обстоятельства и стать подозрительней, простить её, и так далее. В любом случае, измена или флирт, заявившие о себе в качестве факта, включают ревность и весь связанный с ней “словарь” значений в качестве риторики фактичности. Влюблённый понимает себя как того, кто столкнулся с таким вот фактом, это с ним случилось – и следует действовать “исходя из этого”. Сами способы действий, стратегии и интенции направляются отныне значением ревности, понятым не как слово из словаря, но как сама “наличная действительность” (как то, что в немецкой философии называется Wirklichkeit). Риторичность ревности и связанных с ней значений не воспринимается влюблённым как таковая, для него речь идёт о “самих вещах”. Сам механизм распространения значений слова “ревность” на смежные с ним – “предательство”, “ссора”, “вывести на чистую воду”, “прощение”, “слежка” – не является пропозициональным знанием; это особый навык риторического применения языка; для того, кто применяет его, речь не идёт о риторике. Повторимся: он полагает, что имеет дело с самой действительностью, с фактами, “с тем, как обстоят дела”.
Применение риторики фактичности стремительно обгоняет всякую возможность своей пропозициональной фиксации[10]; пропозициональным оказывается лишь то, что следует за тем или иным фактом (это можно обсудить, оговорить, обдумать, проанализировать, пересмотреть), но сам факт предстаёт в качестве данности. В этой связи Владимир Бибихин, вслед за Мартином Хайдеггером и, отчасти, за Жаком Деррида говорит об “изначальном опоздании к событию мира”. Там где действует риторика фактичности, мы лишь работаем с имеющимся у неё перечнем значений, расценивая эту работу как действие “самих вещей” на нас и как наше действие с ними.
4. Тотальность и закрытость риторики фактичности
Риторика фактичности претендует на исчерпывающую тотальность. Это значит, что для человека, следующего её “колее”, всегда будет понятно что с ним произошло, что он делает в данный момент и как следует действовать дальше. Так устроена сама речь – об этом говорили исследователи постструктурализма (например, Умберто Эко[11]): всякая попытка “схватить” в понимании тот или иной “факт” (как означаемое) обречена на “скольжение” к другому означающему, к новым интерпретациям такового. К примеру, за фактом “преступление”, согласно самой связи значений в пределах данной риторики, следует стремление к “возмездию” или “прощению”, которые тоже будут расценены как факты, вытекающие из первого, в то время как речь идёт о достаточно свободном скольжении по проторенной “колее” риторических рельсов. Любая попытка свернуть с них на иную тропу будет расценена как “игнорирование фактов”, попытка “закрыть глаза на очевидное” и так далее. В этом сказывается претензия на тотальность любой исполняемой в данный момент риторики фактичности. Мы знаем, насколько прочной является, к примеру, риторика фактичности людей “левых” или “правых” взглядов – пропагандируя диктуемые их риторикой значения, они чаще всего сами готовы искренне воспринимать их как “голос самой действительности”.
Тотальность риторики фактичности закрывает иные пути к соучастию в устроении оной; любые вновь появляющиеся обстоятельства тут же – как бы само собой, “автоматически” – интерпретируются в свете уже установленных “фактов”, уточняют, подтверждают или опровергают их, но никогда не могут отменить само действие этой риторики, поскольку – как мы уже упоминали выше – она функционирует непропозициональным образом.
Всякая риторика фактичности осуществляется непропозиционально, как некий навык или умение, которому – возможно – мы когда-то и учились, но теперь для нас это стало чем-то само собою разумеющимся и “естественным”[12]. Выявляемые в пределах риторик фактичности обстоятельства и факты, напротив, носят отчётливый пропозициональный характер.
5. Современность как элемент риторики фактичности
Когда мы что-то называем современным или, наоборот, несовременным, и при этом полагаем, что отчётливо понимаем что именно мы говорим, мы негласно принимаем решение в пользу той или иной риторики фактичности. Иначе говоря, мы непропозционально задаём тот перечень возможных фактов и наших реакций на них, которые этому миру иметь пристало или же нет. Даже не нужно проводить специального социологического исследования, чтобы увидеть значительный разброс в понимании того, что сегодня современно, а что нет. В этих гипотетических ответах мы бы поразились не только тому, в насколько разных мирах мы сосуществуем, но и тому, куда и как именно следует этим самым мирам (который на деле один) дальше двигаться и развиваться.
Даже если человек специально не задумывается о том что современно (то есть: каков наш мир сегодня, в этом вот времени), то решение об этом так или иначе – непропозиционально – им уже принято. К примеру, в консервативном образе жизни нашему миру дозволяется быть таким, который сохраняет и передаёт свои традиции здесь и сейчас; в предельно мобильном образе жизни решение о современности принято иное. Здесь можно сделать предположение, что вопрос “что современно?”, наряду с некоторыми другими вопросами, является краеугольным камнем любой риторики фактичности.
6. Текст как исследование риторик фактичности
В конце 1960-х гг. автор и теоретик “нового романа” Мишель Бютор провозгласил формулу “роман как исследование”[13]. Независимо от того, что имел в виду автор этой формулы, мы сейчас хотели бы обратить внимание на неё саму. В самом деле, риторика фактичности осуществляется не в значениях тех слов, по которым она направляется, но в связи этих значений меж собой. В зависимости от ответа на вопрос “как именно высказать происходящее?”, мы оказываемся перед теми или иными “фактами”, в той или иной ситуации, призывающей нас действовать или же претерпевать, стремиться произвести изменения или пассивно выжидать таковых. Сама связь значений в пределах риторики фактичности носит непропозициональный характер, напоминая ситуацию, когда “за деревьями не видно леса”. Но именно этой связи мы – также непропозиционально – учимся, когда читаем книги, беседуем с другими людьми или последовательно размышляем наедине. В этом смысле любой художественный, философский или научный текст движется в рамках работы той или иной риторики фактичности. И, если от научных текстов требуется предельная последовательность изложения (то есть связь между значениями слов в тексте должна быть максимально наглядной, иначе изложение будет “непоследовательным”, “бездоказательным”, “неочевидным”, “вероятным”, “гипотетическим”), то художественные тексты избавлены от такого жёсткого требования последовательности, а потому часто являют нам примеры изменения одной риторики фактичности на другую, а также демонстрируют границы той или иной риторики, логику её осуществления, тупики и возможные выходы.
Хотелось бы поставить вопрос о возможном описании подобного “исследующего чтения” художественного текста на предмет осваивания, утверждения и разрушения определённых риторик фактичности.
Кроме того, в завершение, возвращаясь к теме доклада, стоит напомнить о том, что художественный текст, как и любое другое высказывание, соучаствует в устроении современного мира. И в этом смысле совершенно не имеет значения к какому времени принадлежал его автор, то есть – в какие годы разворачивалась его биография.
Здесь – в этом самом “не имеет значения” мы снова возвращаемся к началу нашего доклада, к определению современности через дружественную общность, в которую мы включаем себя всегда добровольно, поскольку никто не может сделать этот выбор за нас. Единственное, что мы в этом смысле можем – так это добровольно отказаться от выбора своих современников, препоручив решение о том, “что современно?” кому-то другому, оказавшись в сообществе навязанной – а потому неподлинной – дружбы, обрекаясь на одиночество отсутствующего сообщества.
Саратов, 21 мая 2012 г.
[1] Жуковский В. Письмо к С. Л. Пушкину // Жуковский В. Певец во стане русских воинов: Стихотворения. Баллады. Поэмы. – М.: Эксмо, 2008, СС.517-518, курсив мой.
[2] Аверинцев С.С. Поэты. – М.: Языки русской культуры, 1996, С.15.
[3] Седакова О. Наши учителя. Михаил Викторович Панов. К истории российской свободы // Седакова О. Moralia: Эссе. Лекции. Заметки. Интервью. – М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2010, СС.712-713, курсив мой.
[4] Здесь нельзя не упомянуть о замечательной книге “Голос друга” Франсуа Федье (СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2010, пер. Ольги Седаковой). В “Заметках переводчика” Ольга Седакова говорит: “О новом сочинении современника Анна Ахматова сказала: это как будто вам позвонили по телефону. По этому «телефону», впрочем, нам могут позвонить Монтень и Гёльдерлин, Рембо и Цветаева… И какая-то фраза, написанная пятьсот лет назад, взорвёт нашу обыденность не меньше, чем непредвиденный полночный звонок. Новое по существу всегда остаётся новым – так же, как ветхая обыденность всегда остаётся обыденностью, при всех своих свежайших сенсациях и «сменах парадигм»” (С.5).
[5] Хайдеггер М. Ницше. Т.1 – СПб.: Владимир Даль, 2006, СС.10-11, пер. А.П. Шурбелёва, курсив мой.
[6] Выбор в пользу этого термина обусловлен тем, что тип знания, о котором идёт речь – проверяемый, передаваемый, фиксируемый и носящий демонстративный характер.
[7] Ср.: “Знание «что» описывает какое-либо действие или применение, его можно выразить словами. Это может быть информация о том, что дела обстоят так-то и так-то, или описание какого-либо действия. Кулинарный рецепт, правила дорожного движения, инструкция по пользованию электродрелью, учебное пособие по игре в гольф или даже какая-либо статья гражданского кодекса относятся к знанию «что», несмотря на то, что описывают некоторый процесс. Но если вы вызубрили наизусть эти рецепты, правила, инструкции, пособие и законы, значит ли это, что вы можете готовить еду, водить машину, сверлить дырки, играть в гольф, выносить судебные решения? Очевидно, в лучшем случае вы сможете просто продекламировать правила, рецепты или законы. Их применение тем самым ещё не гарантировано. Успешная деятельность или исполнение требуют знания другого рода, знания «как», которое имеет самостоятельный статус, передаётся и усваивается совершенно другим способом, нежели знание «что». Другое названия для практического знания – непропозициональное знание, то есть то, которое не выражается пропозициями (предложениями). Например, умение вязать морские узлы довольно трудно передать при помощи словесного описания, а инструкции по завязыванию узлов существуют в виде рисунков, показывающих, как это делается, а не описывающих его с помощью пропозиций. В большом множестве институционализированных сфер человеческой деятельности мастерство основано на непропозициональном знании, а теория или учебник сами по себе, без упражнений и личностной передачи навыков, ничему научить не могут” (Волков В.В., Хархородин О.В. Теория практик. – СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2008. СС.73-74).
[8] Мы ранее касались проблемы доверия в рамках вопроса о бытии, о связи “доверия” с “природой” во втором определении природы в “Физике” Аристотеля. См. подробнее в: Богатов М. Манифест онтологии. – М.: Скимен, 2007, СС.123-133.
[9] В философии Хайдеггера мы встречаем формулу “бытие имеется”, где “имеется” – немецкое es gibt - послужило для мыслителя своего рода точной находкой: бытие не может “быть”, есть только сущее, а бытие – нет, оно не есть – оно имеется.
[10] Данное положение было рассмотрено нами ранее на примере риторики “кризиса философии” в: Богатов М.А. О риторике кризиса в деле философии // Известия Саратовского университета. 2011. Том. 11. Серия Философия. Психология. Педагогика. Выпуск 2. СС.46-51. Кроме того, эта же тема в ракурсе избавления от господства риторики кризиса была исследована в: Богатов М.А Исключение кризиса и возвращение действительного // Сократ. Журнал современной философии, №1. – М.: Праксис, 2009.
[11] В первую очередь мы имеем в виду его фундаментальную работу: Эко У. Отсутствующая структура: Введение в семиологию. – СПб.: Симпозиум, 2004.
[12] В философской традиции мы могли бы говорить в этой связи о категориях у Аристотеля или о категориальном созерцании у Эдмунда Гуссерля, с той лишь разницей, что у Гуссерля данная проблема разбирается исключительно в эпистемологическом ключе.
[13] На русском языке: Бютор М. Роман как исследование. – М.: МГУ, 2000, СС.30-37.