6 августа по новому стилю ― день прославления праведного старца, священноисповедника Иоанна Оленевского. Многие из саратовских паломников посещали место его упокоения и келью в селе Оленевка, под Пензой; там же, в Сергиевском храме соседнего села Соловцовка, пребывают и его мощи.
На саратовской, да и на пензенской земле не так уж много прославленных святых ― и большинство из них относится к новомученикам и исповедникам ХХ века. К мощам святого Иоанна едут порой из духовного любопытства, видя в почившем старце прежде всего не молитвенника о грехах человеческих, а «великого прозорливца», якобы пророчествовавшего о конце света и отмолившего свой храм для истинного, «неповрежденного» Православия. Однако ехать в Соловцовку в поисках тайных откровений и апокалиптических примет ― значит, без преувеличения, оскорбить память почившего праведника. Ведь именно слухи о «небывалых пророчествованиях», поднимавшие вокруг его имени суету, послужили одним из мотивов преследования властей, приведшего подвижника в тюремные узы. Прославлен же он был как исповедник ― то есть как человек, продолжавший жить церковной и духовной жизнью даже тогда, когда за это неминуемо приходилось страдать. О его подвиге и о его судьбе можно кратко и здраво сказать его собственными словами: «Я отроду живу только в Церкви…».
«Незаконнорожденный»
Будущий оленевский старец любил церковные службы с детства. Он постоянно находился при храме; это обстоятельство традиционно для жизни благочестивых людей, но в жизни мальчика Вани оно было в некотором роде вынужденным. В домике рядом с церковью жила его мать, девица Ксения Калинина, «принесшая в подоле» и с позором выгнанная за это из родительского дома. Причем Иван был вторым незаконнорожденным ребенком: вместе с матерью уже жила на скудном пропитании его старшая сестра Дарья. Отчество ― Васильевич ― он получил по имени крестного, так как отца его никто не знал. Кто мог подумать тогда, что из такого «худородия» произойдет самый значительный в тех краях подвижник и молитвенник… Так показал Господь, что ни обстоятельства рождения человека, ни нравственная чистота его родителей не являются препятствием на пути к святости. Гораздо важнее ― хранение себя, своих мыслей и чувств от разного рода пагубных уклонений. И в этом смысле соблазн для подрастающего отрока был велик. Многих оленевцев увлекала идея о царстве антихриста ― о ней согласно учили раскольники-старообрядцы, считавшие, что везде, даже в храмах Божиих, уже царят скверна и запустение, а люди, в том числе православные, хуже псов. К раскольническим взглядам тяготела тогда добрая половина местного населения. Дети в этих краях нередко умирали от оспы, поскольку их родители считали, что прививка ― способ запечатлеть душу антихристовой печатью. Изменить эту ситуацию тогда не могло ничто. Ее постепенно изменил тихий молитвенник Иоанн, к которому, видя перед собой человека праведной жизни, стали обращаться за советом люди самых разных взглядов и опыта. Не все, но некоторые из них, общаясь с подвижником и наблюдая его повседневную жизнь, отставали от своих заблуждений и переставали сеять их вокруг. Пройдет немногим больше половины столетия ― и Соловцовка с Оленевкой станут отождествляться почти исключительно с православным Сергиевским храмом, где будет искать утешения в послевоенные годы верующий народ.
Жизнь Иоанна Калинина до седин была сосредоточена в его родной Введенской церкви в Оленевке. Около нее он играл, будучи ребенком ― «крестил» и «отпевал» кукол. В ней, еще маленьким мальчиком, начал помогать в алтаре, научился петь и читать. И здесь же прослужил псаломщиком около полувека ― к его своеобразному, очень высокому и тонкому, голосу на клиросе привыкло как к чему-то неотъемлемому несколько поколений односельчан. Символично, что церковь, которой посвятил свою жизнь подвижник, была именно Введенской. Пожизненное девство, неотлучное пребывание при доме Божием, женское рукодельное ремесло (Иоанн занимался вязанием пуховых платков), любовь к книге «Земная жизнь Пресвятой Богородицы», бывшей у святого в числе настольных,― все это едва различимым образом связывало его судьбу с тем духовным событием, которому был посвящен его храм.
Среди современных прихожан распространено убеждение о совершенной неграмотности старца, об избрании его Богом в качестве чистого самородка, «не замутненного» книжной богословской мудростью. Это утверждение основано, опять же, на вольном или невольном стремлении создать некий ложный, псевдоцерковный культ. В келье молитвенника, согласно сохранившимся документальным данным обысков, имелось немалое по тем временам количество книг. Среди них ― «История христианской Церкви», историческое сказание «Как чудом Божиим строилась Русская земля», жития святых, «хартия» о схождении Благодатного огня, привезенная со Святой земли. Все это говорит о том, что его вера была осознанной и существовала в русле церковной традиции; был сведущ он, безусловно, и в основах православной аскетики, поскольку именно по ним, явно и зримо, строил свою повседневную жизнь. Добровольная нищета, бескорыстное церковное послушание, регулярное хождение на кладбище, где Иоанн, возбуждая в душе память смертную, тридцать лет читал по самому себе «отходную», болезнование о живущих по соседству людях и их проблемах ― все это в оскудевшем благочестием конце XIX века уже казалось чем-то необычным и «неотмирным». Закономерным для такого человека был бы мирный путь сельского пастыря. Но вместо этого произошли совсем другие события.
Среди угара
К моменту свершения Октябрьской революции Иоанну Калинину было уже около шестидесяти лет (старец родился, по разным данным, в 1855–1860 году). От политики он был далек, но рабоче-крестьянское ликование вторглось в его жизнь без предупреждения. В 1918 году сгорела его старенькая келья: какой-то умник в пылу расправы над эксплуататорами спустил спирт местного винокуренного завода прямо на лед реки Ардым, и в округе начался безумный кутеж, в результате которого многие опились насмерть. В селе вспыхнул пожар, быстро перекинувшийся на несколько домов и спаливший их дотла. Протрезвевшие сельчане поставили уважаемому ими Ивану Васильевичу новую избушку, но что-то в их жизни уже безнадежно изменилось.
Хаос и предательство поселились вокруг. Отрекся от православной веры псаломщик соловцовской церкви Федор Кондрашин, пообещав властям «стереть с себя пятно честной работой». Кто-то из вчерашних прихожан подался к господствовавшим в Пензе «обновленцам». Для кого-то единственной «религией» стала артель «Шерстепуховязатель», бессовестно разместившаяся в той самой избушке, отстроенной после пожара для оленевского подвижника. Повседневная жизнь раздиралась центробежной силой, стремилась к разным полюсам; лишь служба в местном храме оставалась пока все той же, и на ней так же звенел тонкий голос «дедушки Ивана» ― неизменного, тихого, только вот теперь бездомного. В 1920 году будущий священномученик, архиепископ Иоанн (Поммер) принял решение рукоположить оленевского псаломщика в священный сан.
«Ко мне приходят с горем поговорить…»
Самые страшные годы советских гонений были неразрывно связаны для Иоанна Калинина со служением диакона. После закрытия Введенской церкви в 1930 году он перебрался в Соловцовку, а когда и здешнюю Троицкую (впоследствии ― Сергиевскую) церковь переоборудовали под клуб, стал ездить в соседнюю Князевку. С 1932 по 1937 годы его арестовывали трижды ― и каждый раз, буквально чудом Божиим, за отсутствием состава преступления, освобождали. Более всего раздражала власти неиссякаемая народная молва, приписывавшая подвижнику многие пророчествования; экзальтированные прихожанки показывали на допросах, что якобы по его благословению пелись в храме духовные стихи о наступившей «власти сатаны». Думается, что эта самая молва огорчала старца не меньше, чем его партийных ненавистников. Никакого пения стихов он, разумеется, не благословлял (это признало даже следствие) и никакой "пророческой" мути причастен не был.
«Кузьмин Илья два раза приходил ко мне как к популярному старцу с той целью, чтобы я признал его как пророка Илью,― свидетельствует отец Иоанн в своих показаниях. ― Я с этим согласиться не мог, так как усмотрел в нем мошенника, своевольно толкующего Евангелие и намеревавшегося в своих целях использовать мой авторитет».
О себе же и своей известности в народе он говорил так:
«Ко мне приходят люди с горем поговорить, вот из чего заключили, что я прозорлив, но я им никогда не был. (…) Всем, кто приходил ко мне с жалобами или за советами, я давал эти советы, успокаивал и призывал к терпению».
После третьего, последнего, освобождения старец находился в таком физическом состоянии, что никуда идти из Пензы уже не мог. Немного окрепнув у духовных друзей, он все же пошел в родную Оленевку ― за двадцать с лишним километров, из последних сил, периодически ложась на землю. Но родственница Наталья, до которой он добрался в надежде обрести приют, шарахнулась от него, как от прокаженного ― за отношения со «служителем культа» можно было без вины угодить в тюрьму. Приняли другие, не родные по крови люди ― две сестры-прихожанки из Николаевки, относившиеся к подвижнику как к духовному отцу. Власти от него практически отстали, считая глубоким стариком, который вот-вот умрет от естественных причин. Чекистам и в кошмарном сне присниться не могло, что заштатный диакон Иоанн Калинин спустя еще почти десятилетие, в 90-летнем возрасте, примет сан священника, что Господь даст ему сил служить во вновь открытом сразу после войны соловцовском храме, принимать и исповедовать множество людей ― и лишь тогда будет подведена черта и явлен плод его жизни.
Старец-пастырь
А именно так и произошло. Соловцовский Троицкий храм, освященный после войны в честь преподобного Сергия Радонежского, стал островком серьезной, основательной церковной жизни. Люди стали ездить сюда говеть: готовиться в течение нескольких дней, исповедоваться и причащаться. Отец Иоанн, по старческой немощи с трудом передвигавшийся самостоятельно, нередко присутствовал на службах сидя: так он принимал исповедь, помазывал елеем и давал верующим крест после Литургии. Беседовал же больше в келье, где полулежал на постели,― с каждым, в основном, не больше пяти минут.
О чем были эти беседы? О самом разном. Известно лишь, что людей, пытавшихся «предузнать судьбу», старец нередко отправлял домой. Особенно отличались этим малоцерковные женщины средних лет ― подвижник в шутку называл их «брандахлызками» и «шелахвостками» и уклонялся от общения. Порой он просил келейницу сказать всем, кто ждал его у дверей домика, что никаких встреч сегодня не будет. Кто-то после этого спешил на ближайшую электричку, а кто-то, походив вокруг, почти без надежды возвращался снова. Их-то священник и принимал, поскольку это практически всегда были люди, пришедшие с настоящей нуждой или бедой. Кого-то старец просто благословлял, говоря слова утешения,― а в ком-то просто, бесхитростно вскрывал то, что сам человек лицемерно таил от себя. Как-то из кельи отца Иоанна вышел военный чин. Представительный мужчина был в состоянии, когда на нем, что называется, не было лица. Как бы отвечая на немой испуганный вопрос, священник сказал вошедшему следом прихожанину:
«У меня был полковник. Он хороший человек, я ему рассказал, какие он получил награды заслуженно, а какие нет. Он плакал».
Старец Иоанн любил людей вне зависимости от их социальной и национальной принадлежности. К нему приезжали священники и прибегали деревенские бабы. В его келье бывали цыгане и местные старообрядцы. Особенно милостив был подвижник в отношении живших по соседству колюпановских татар, у которых власти отбирали самое ценное ― лошадей. Нередко он отправлял им «посылки» из тех гостинцев, что оставляли у него духовные чада. В годы, когда даже хлеба не было вдоволь, эта милость была особенно дорога. И иноверцы отвечали праведнику взаимностью и помогали ему чем могли. Так, один из местных жителей, по имени Шамиль, регулярно возил старца на подводе к службе в соловцовской церкви. Уже четвертое или пятое поколение сельчан, среди которых прожил всю жизнь этот незаконнорожденный святой, научалось через него мирному жительству и христианскому отношению к ближним.
Неиссякающий родник
В память об отце Иоанне нам осталось много. По крайней мере, больше, чем о некоторых новомучениках, известных нам лишь по скупым материалам следственных дел. Остался неразрушенный соловцовский храм и обретенные мощи, осталась келья, личные вещи, иконы. Гроб святого, чудом не истлевший за полвека в земле, был разделен на кусочки и роздан верующим; эти кусочки светлого, будто свежесрубленного, дерева и сейчас хранятся во многих домах как святыня. Остались многие свидетельства очевидцев: современников старца уже практически не найти, но тех, кто бывал у него ребенком, еще можно встретить среди прихожан пензенских храмов. Но главное, что может и должно остаться ― духовный урок. В житии старца Иоанна это, безусловно, урок любви к Церкви и ничем не разрушимого постоянства в этой любви. Да и вообще ― постоянства: «привычка» к церковной жизни была в естестве оленевского подвижника настолько сильной, что брала верх даже над немыслимой немощью. По одной из версий, он так и скончался ― в храме, куда его под конец жизни буквально приносили на десять–пятнадцать минут (вернее, «обмер» в алтаре, а по прибытии в келью испустил дух). По другой версии исповедник был сильно избит неизвестными, после чего и отошел ко Господу, ― но общая картина происшедшего вполне может включать в себя оба эти рассказа. Будем ли мы так же до последнего превозмогать немощь, чтобы переступить церковный порог? Найдем ли в себе силы и привычку идти на службу уже не слушающимися ногами? Когда прикладываешься к мощам старца и ощущаешь его духовное тепло, думается почему-то именно об этом. Хотя вопросы от знакомых слышишь по возвращении из Соловцовки порой совершенно иные: не пересох ли там родник? Воды в источнике святой Параскевы одно время действительно стало заметно меньше, и это очень испугало некоторых впечатлительных паломников. Уходит благодать из этого святого места ― уходить спасаться и нам? Но благодать ― неиссякаемый источник, питающий нас в Таинствах Церкви. А что касается воды… Один знакомый священник, специалист по заповедникам в светском прошлом, как-то при встрече объяснил мне, что подобное явление, скорее всего, связано с коттеджной застройкой и бурением скважин на подорожавшей ввиду святости места земле. «Здесь и Киев, и Иерусалим», ― нередко повторял, говоря о своей Оленевке, отец Иоанн. Не все, к сожалению, знают, что это не буквальное сравнение, а повторяющееся в разных житиях церковное присловье ― тождественное, скорее, призыву внимать более всего своей внутренней жизни и всегда быть с Господом. Об остальном ― стоит ли тревожиться…