В Красном Яре теперь у нас есть практически родственница — 11-летняя Ленка, которая влюбилась в Верусю по уши. «Хочу брата и сестру, — говорит Ленка, — а родители против». «Не родителей просить надо — убеждаю я ее, — тут одного участия родителей ох как мало. Надо, чтобы Господь благословил». Ленка со мной соглашается. Говорю ей, что детская молитва самая сильная. Проси, чего хочешь! Вот только пообещай чистое сердце Богу, «лишь бы озеро твоей души не мутилось».
Такая же мольба, сердце Богу целиком и полностью, в незамутненных окнах души — глазах Лизы, когда она узнала, что маме плохо. Наташа схватилась за бок, стоило нам прийти в Маянгу, приступ свалил ее не на шутку, пришлось вызывать «скорую», ехать в Балаково. Все обошлось. Обошлось ли? Сегодня с такими же дикими болями — пронзило все нутро! — увезли на «скорой» маму нашей тоненькой, как тростинка, Альфии. Она сама сестра милосердия, работает в детской больнице, а тут растерялась, несмотря на то, что медик. Господи, помоги!
Отчего мы болеем и умираем? Исключительно от нелюбви? Заносчиво думаю: это единственный диагноз. Вот Михаил уверен, что его теория питания безупречна и не дает сбоев. Он когда-то весил под сто килограммов. А теперь — в чем душа держится. И он продолжает истязать свое тело, не давая ему — врагу — самого необходимого. За трапезой привередничает, питается несколько дней подряд одними огурцами. По мне малаховские эти заморочки — преступление. Перед Тем же Богом, ведь еда за трапезой благословлена. Упираюсь, доедаю порцию и знаю, что плохо мне не будет.
Пост наш апостольский, Петров, — прежде всего испытание верности. Вера — от слова «верность». Вспоминаю слова мужа, они стали определяющими, когда младенцу нашему подбирали имя: «Любовь у нас не проходила. Надежды мы не теряли. А вот веры у нас не было». Действительно, не было веры в будущее, не было по сути веры в Бога, в то, что единственно от Него, от Его всеблагой воли все зависит. В чем верность наша? Да во всем! Должна быть. В малом, в большом. Либо мы должны пожертвовать Христом ради своего благополучия (ради своих привязанностей, комфорта, к коему привыкли, даже если комфорт этот — постель из гвоздей, на котором йоги спят), либо пожертвовать своим благополучием ради Христа (и вот тут терпеть даже то, что претит, возмущает, будоражит). Сожми губы и молчи. Сожми и молчи, потому что миллионы бранных слов так и норовят сорваться с языка. И заткнуть себя невозможно.
Ловлю себя на мысли, что раздражаюсь. Раздражаюсь, когда братья во Христе то и дело «рвут» Верочку из рук, когда кто-то выказывает сочувствие при ее воплях (а вопит Верусик только по четырем причинам: есть, спать, пить и в туалет) или умничает, дает советы по уходу за младенцем. Вот она, великая тайна нашей духовной жизни, — ты хоть ноги в кровь разбей, хоть прочти сотни тысяч псалмов, но не горит, не пламенеет твое сердце любовью, иссякла она, как иссякает подземный невидимый ключ, и ты болен!
А когда пламенеет — совсем наоборот. Живая вода веры делает тебя способным полюбить даже врага.
Нашим врагом, что ни день, в крестном ходе являются и раздражительность, и многословие (тут осуждение довлеет!). Сколько бранных, пустяшных, обидных слов сегодня сказано… Впечатление, как будто зря прожит день. Здесь и самомнение (то, что я думаю — правильно, а все остальные ошибаются), и дерзость (себя ставишь на место эдакого божка!). Мы и с Причастием продолжаем поедать друг друга. Ссоримся, обижаемся. Как будто от выяснения отношений — кто прав, а кто виноват — зависит духовное благополучие. Блеф! Старается сбить нас с ног лукавый, вывести из строя хотя бы тех, кого можно. Наташу вот не удалось в больницу положить. Приехала назад и даже правило взялась читать (как будто от этого ее жизнь зависела!), но для ее нервной системы нечистый готовит уже новое испытание — снова бардак в машине, снова ничего не найдешь, снова все перечат и обижаются и не хотят прислушиваться к ее единственно правильному мнению. Уже говорит об отъезде, «раз так!». То-то дядя Баламут обрадуется.
Синие купола храма Маянги заставляют меня трепетать, когда раздается колокольный звон. Ради чего мы, собственно, вступили в эту войну? Чтоб собрать чемодан и трусливо сбежать? Завтра нас ждут еще не такие испытания. Черед возведения стен у нас наступил. Но все мы пребываем в недостроенном здании. Кирпичей — добрых дел, совершённых ради Господа, исполнения заповедей — катастрофически не хватает. Простил обиду, сдержал гнев — положил кирпич. Помолился внимательно и от сердца — еще один. Кирпичи без цемента рухнут. Цемента вообще нет на нашей стройке беспримесного. Цемент — это наше смирение. Господь принимать будет стройку. А у нас строительство на грани срыва.
Сегодня у меня поражение. Побеждена. Плачусь в подушку. Осталась без вечернего правила и вечерних молитв из-за суеты и ссор с ближними. Коих мало люблю. Вокруг пусто, тихо, воздуха не хватает. Эдак и я заболею, чего доброго. Завтра срочно исправляться.
Чувство локтя
В Маянге Божественная литургия выпадает на день супружеской верности и любви. Вспоминаем блаженных Петра и Февронию. Все как в жизни: сначала князя излечила, потом он ее бросил, не захотел жениться. Покрылся коростой грехов, вот тогда и прозрел — полюбил так, как никто другой. Не бывает идеальных спутников, браков. Ты светел душой и телом — а через минуту уже самому себе мерзопакостен. И как быть? Да, каяться и хорошеть, другого не дано. «У нас все хорошо с мужем, пока не появляется свекровь», — в ночных бдениях наших делится со мной сокровенным Наташа. Примеры, которые приводит она, чем-то мне напоминают мои семейные распри из-за племянника. Я, признаться, почти возненавидела парня ни за что. За что, разумеется, всегда можно найти. Ох, и склонны мы в чьем-то лице искать причину своей раздражительности!
Сегодня у нас 24 километра до Пылковки. Пылкие чувства у меня к этому селению. Казалось бы, до основания оно разрушено бесперспективностью — молодежь подвизается в городе, ан есть храм (приспособленное помещение), и, значит, село спасается.
«Мы с мужем повенчались в 2007 году, — рассказывает Раиса Григорьевна, жительница Пылковки, перемывшая в бане с десяток крестоходцев, — а прожили полвека! Захотелось на старости лет покоиться вместе, да глядишь — ругаться поменьше станем».
За дедом своим с ногой-культей (ампутировали ему ногу несколько лет назад) Раиса Григорьевна ходит как за ребенком. Сама жалуется: «Вот не может он никак забыть свою Марусю!» (был у деда роман на стороне). Стал заговариваться. Сидит себе и разговаривает с собой: «Позовите мне Марию Евгеньевну!». Раиса Григорьевна вытрет украдкой слезу, да пошутит: «Иду, иду, милок!».
Крестный ход учит нас бережному отношению к каждому часу личного времени, вырабатывает чувство локтя, учит смотреть на себя пристально (исправляя свои немощи) и соринки не видеть в глазе брата. Это ли не требования, позволяющие держать и семью? Без послушания человек просто обречен на суету сует, которую ставит превыше Бога. Трудна ли жизнь крестоходца, снова спрашивают меня, сочувствуют малышке — ну как же она-то, бедная? Не бедные мы, отвечаю, а богатые! Жизнь крестоходца трудна, но она вообще трудна — жизнь-то. И что тогда, не жить? «…В процессе убегания от сложностей легче не становится, — пишет протоиерей Андрей Ткачев, — как раз наоборот, есть смысл привыкнуть к режиму дня, дисциплине, простой пище и физическим нагрузкам вкупе с нагрузками нравственными. Глядишь, и дальнейшая жизнь без лишних соплей пройдет». Это об армии. В общем-то, и о нас.
Наташа у нас сегодня в силу вчерашнего плохого самочувствия (напугала всех приступом!) дежурила на кухне. Дочка Лиза ей помогала. По странному стечению обстоятельств (а ничего случайного нет!) и Михаил, и Наталья в Маянге остались без крестов. Купить пришлось новые крестики. Предупреждаю друзей: чем ближе мы к монастырским угодиям, тем более воинственен наш противник Баламут. Мы ночуем у Раисы Григорьевны, где мой ребенок разомлел после бани. Нарядились в новые одежки! У нас при крестном ходе появилась покровительница. Привозит все необходимое. Пятнадцатилетний Витя (это его мама навещает нас каждый день с подарками!) из Ивановки Балаковского района с восхищением рассказывает о своем крестном, который «лечиться» ездит исключительно на Святую землю — в Иерусалим. «А пришел к вере случайно, — говорит подросток. — В девяностые это было модно: носить на шее крест потолще, время от времени жертвовать храму денег и заходить туда просто поставить свечу».
Если кто-то из нас хоть чем-то лучше ближнего, сколько сразу высокомерия! Засыпаю с этими мыслями, прошу прощения у всех, кого сегодня вольно или невольно осудила. Удивимся и прославим Единого Безгрешного. Он свят, но не гордится. Он знает о нас всё, но не гнушается нами. Дай Бог нам сил прожить еще один день и выстоять в неравной борьбе с сердцем своим лукавым, дай сердцем этим искать обетованной земли, куда мы идем за правдой и спасением.
Господня земля
За время крестного хода успела навестить родню: в Елшанке, а сегодня в Заволжском. Благо что мы на колесах, и у нас вольный график крестного хода, в самое пекло нас щадят. Впечатление в гостях, что расстояния — не преграда. И нет конфуза, что ты не вовремя. Все равно, что есть и пить (никаких «по пять капель», как предлагал старик в Рыбном!), и не страшно как встретят (страх, присущий большинству). Смотрят, конечно, как на рехнувшихся. По жаре, грязные, пыльные — сразу за стирку. И вопль души — помыться бы! У всех на устах вопрос: «ЗАЧЕМ ВАМ ЭТО НАДО?». Как можем, отдуваемся. Обет Богу дала — говорю высокопарно. Хотя бы логичное объяснение для тех, кто еще на пороге. На пороге понимания — как это можно часть своей жизни (души), причем маленькую часть, — посвятить Богу.
Литургию в Пылковке начали сегодня в 6 утра, чтобы прийти пораньше в прииргизный мужской монастырь в Криволучье. Это один из самых продолжительных отрезков пути. Провожали в путь немногочисленные пылковцы. Баба Рая вывезла на инвалидной коляске своего мужа Виктора под иконы, на проезжую часть. И у самой на глазах слезы, и у мужа. Лица у них как бы без возраста — древние и суровые, но молодые по живости, чистоте и покою. Благостные, я бы сказала, — никакой раздражительности, ничего недоброго, веет удивительным миром души.
От Маянги присоединились еще москвичи — два адвоката по международным делам, Владимир и Анатолий. Все мы тут братья и сестры во Христе, потому и без фамилий и без должностей. Рядом в шеренге шагают юрист и воспитатель детского сада. Думаю о том, что Господу будет абсолютно все равно, кем мы были по профессии, в какой стране родились, какой цвет кожи или разрез глаз имели. Главное — выбирали мы добро или зло. Консультируют при случае и здесь крестоходцы-адвокаты. Как хорошим друзьям привезла юристам холодного компота Лена-крестоходка, она присоединилась к нам в Пылковке. Владимир здорово ей помог своими советами, когда сын был в армии и его там притесняли. Спросила Владимира о Ксении (в прошлом году он шел с молодой женой, с которой повенчался после десяти лет сожительства). Он, с восхищением глядя на мою малышку, сказал, что они с Ксенией ждут такого же малыша.
Мы совершаем духовный подвиг. Это даже детки крестного хода знают. Человек, у которого нет веры, нет собственного духовного опыта, не оставит своего дома и не отправится в далекий и трудный путь, в котором может и погибнуть (потенциально нужно готовиться к последнему дню всегда!). Где-то читала, не помню где, и это соответствует моему умонастроению: воспринимаешь родину во Христе как свое начало, как подлинное детство. Родина дает чувство того, что я у себя дома. Письма-СМС-ки учащаются: что вам привезти, спрашивают ивантеевцы. Да везите все: картошки побольше, морковки и лука, зелени. Но главное — записки! За всех, кого знаем, кого напишут по именам — будем молиться. Молимся! Сокращается расстояние до Ивантеевки, и почти подтрясывает. Трепетное, ни с чем не сравнимое чувство. Как будто ты возвращаешься с фронта. Как будто душа в незримом измерении путешествует. Например, по стране детства. В которой самый высокий ковыль в мире. В которой день длится бесконечно. В которой лето словно маленькая жизнь.