Горный на нашем пути. Можно бояться химических отходов (полигон страны!), а можно — инфекции зла (греховной своей неослабевающей сущности!). У нас время трудов, и блажен, кто не ослабевает. Матушка Евгения будит утром меня с Верусиком, почивающих на диванчике в воскресной школе. И рассказывает, как на пустом месте три пятилетки назад создавался приход. Как ездили «выбивать» батюшку, как начали строить храм.
Матушками в приходе называют всех пожилых. И Евгению, на строительстве нового храма ошкуривающую кирпичи, и Зинаиду, звонаря. А настоящая матушка (супруга батюшки) молодая-молодая, а уже трое ребятишек. Матушка Татьяна преподает в воскресной школе. Похожа и впрямь на учительницу: возвышенная, утонченная, с чистым открытым лицом и таким же сердцем.
Человек неизбежно выбирает, даже тогда, когда не хочет выбирать. По-моему, Сартр сказал. Вот у матушки Евгении в свое время была престижная должность — ЗАГСом управляла. Из-за того, что выбрала Бога, полы пошла мыть техничкой. Но, говорит, без Бога бы умерла: тяжкие заболевания одолели, восстановила себя после инсульта и клинической смерти. Помог только Бог.
В Горном у Веруси появилось множество бабушек. Все нянчили по очереди, передавая из рук в руки. «Помолитесь за раба Божия Анатолия, в коме лежит, бедный! — говорили нам… — И за рабу Божию Татьяну, больна — онкология». Стараемся не забыть ни одного имени. И молитва не тяготит.
Мы с нетерпением ждем, когда на горизонте наконец-то появится колодец. До Корнеевки уже рукой подать. Колодец уникален тем, что на этом самом месте по преданию явилась корнеевцам икона Божией Матери «Испанская». Теперь уже мало кто расскажет на селе, в какие стародавние времена это было. Зато полсела считают себя родственниками Петьки, оруженосца Чапаева. Говорят, с Корнеевки Санчо Панса великого комдива и привел 200 штыков, тем самым стал приближенным к командиру. Могила Петькина у клуба ненастоящая, в ней покоится горстка земли с Урала, где пал смертью храбрых (по одной из версий — покончил с собой, потеряв командира) Петр Исаев. Односельчане не поминают Петра как самоубийцу, говорят: быть такого не могло, в душе Петр оставался православным христианином.
Младенчик наш — «сын полка» — ласкова со всеми без исключения, и смеется, и лопочет, и не обижается ни на кого. Вслушиваюсь в заповеди блаженства из Нагорной проповеди. В них тоже много детского. «Нищие духом», «чистые сердцем», «плачущие» (только если плачешь как ребенок — можно утешиться!), «кроткие» и, наконец, «алчущие и жаждущие правды». Отказ от счастья «быть взрослым» таит в себе блаженство. Самое простое, ликующее звучание исходит от ребенка, всякого ребенка, но, прежде всего, рожденного нами. Веруся моя ликует в Свято-Никольском монастыре. Видимо, благодать здесь так и льется через край. Серьезные монахини расплываются в улыбках. Матушка Севастиана оставила все свои дела и пошла в лавку церковную Верусе за косыночкой. У Веруси шапочка была на голове, и, признаться, очень ей шла. Но косыночка-то лучше! Помолиться перед началом всякого дела. Сначала у храмовой иконы помолилась, потом подошла повязать косыночку. Спаси, Господи!
В Свято-Никольском монастыре диковинные перемены: работают бульдозер и КамАЗы, время собирать камни разрушенного старого здания: свозится земля, расчищается место под новый фундамент. «Помощь нам нужна во всем! — говорит матушка игуменья Севастиана. — Хорошо нам помогает Ершовский приход — и с огородом, и со строительством».
Как же они мягки и добры, к нам, варварски вторгшимся в их обитель. А все оттого, что понимают: крестный ход — не турпоход, не увеселительная прогулка. Сегодня наши шли 40 км. Пришли сгоревшие, лица обветренные, пышут жаром как сковородки. Охладил пыл Иргиз. Парное молоко, а не вода. Благодать здесь царит во всем.
Перед вечерней трапезой мама Наташа костерила своих четверых детдомовских оболтусов. Их сегодня на «скорой» подвезли в пути, чтоб передохнули малость, так они из бутылки пластиковой водой там обливаться затеяли. Доигрались! Мама Наташа звонит деду, чтоб забрал «нехристей», ругается-ругается, у тех слезы черные по щекам и у нее самой такие же (пыль крестоходных наших дорог!). «Это дело?» — совестит не то Ромку, не то младшего Богдана (у братишек, двоих из четверых, родная мама сидит в тюрьме за убийство). Всхлипывает мама Наташа. Подходит гроза наша Михалыч — бывает мрачнее тучи, но сегодня, несмотря на преступление, пацаны прощены. Им дали шанс. Не наказывают за ошибки, отбирая книжки!
С одной из крестоходок не сразу сложились у меня отношения. Я как-то встряла в ее разговор, она сделала мне замечание (я еще подумала: «Учительница!»). Верно, учительница и оказалась. Увидев меня с ноутбуком, подошла и просияла: «Вы — та самая Музафарова?». Почему, спрашиваю, та самая? Я и есть! «Так это из-за вас я здесь. Читала в прошлом году “Комсомолку”, все ваши дневники крестного хода прочла и решила сама — сюда, к вам, в настоящее, подальше от суеты». «Так не жалеете?». «Да вы что?! Думаю теперь, куда благодарность можно написать Михалычу за организацию и всем батюшкам крестного хода. У нас вот, у учителей, просто когда благодарят — толку мало. К делу надо подшивать грамоты, благодарности. Родители пишут. От этого сейчас и зарплата зависит». Спросила у отца Димитрия. Говорит: «У нас — не зависит. Бога молите о нас!».
Вольному воля
Люблю я Пугачевский храм! Благоговею перед каждым образом, угадывая — перед каким из них стояла моя прабабушка с мольбой о голодных детях? Знаю, что голодали, что прабабка ходила по дворам — за ради Христа просила детям пропитание. Знаю, что до самых преклонных лет в Пугачев ходила пешком на службу. Молилась за мужа. Дед Ефим пострадал невинно за нее и детей. Она сжала у дороги полоску ржи, чтоб накормить голодных ребятишек, пришли с арестом, и дед взял вину на себя. С той поры дома его не видели. Мысленно повторяю его имя, когда на Пугачевском кладбище служат заупокойную литию по всем пострадавшим в годы гонений от безбожной власти. Их на саратовщине без числа. И это еще не все архивы КГБ рассекречены.
Кто-то считает, что до четвертого колена грехи с твоего рода снимает крестный ход, кто-то поправляет — до седьмого… По мне, так думать о награде (для себя, для умерших или, наоборот, здравствующих родственников) — грешно. Проси, и дано будет. Прошу: «Ангела мирна, хранителя и наставника душ и телес наших, прощения и оставления грехов и прегрешений наших…». А вот чтобы дом просить… Просто осознаешь, что Он и Сам знает все и ведает, а если не дает что-то по Своей мудрой воле, так на это отчета у Него не проси.
«А куда Он смотрел, когда пароход с детишками затонул? Или тогда, когда “Хромая лошадь” сгорела?» — спрашивает один мой наивный друг, до сих пор вопрошающий: «Господи, зачем мне все? Прошу Тебя, дай мне только понять!».
Снова спорим. Чувствую косноязычность свою: нет, не объяснить мне, зачем мы идем по жаре, зачем тащу с собой дитя. Вот бы повторить слово в слово проповедь в Свято-Никольском женском монастыре! Батюшка говорил о евангельских сестрах Марии и Марфе. Марфа-хлопотунья вся «в делах» (так и вижу мамку, у которой «нет времени» ни на что вечное). Мария — бездельница в глазах своей сестры (не помогает накрывать на стол!), она просто сидит у ног Господа нашего Иисуса Христа и внимает. Нас, крестоходцев, проповедник причисляет к ее, Марииной, родне. С ее генами. С ее кровью. Все отдать за Слово Божие. Идти за ним! А пожелание было не сворачивать никуда на этом единственно верном пути. Быть как колесо, по выражению Амвросия, старца Оптинского. Это значит касаться земли одной всего лишь точкой. Все остальное должно быть устремлено в небо.
«Если ненавидишь неправды, душа прогонит их и воссияет перед Господом. Это и есть все, чего ищем!» — пытаюсь сформулировать перед другом-циником, ищу те единственно верные слова, зачем мы жертву Богу приносим. Получается высокопарно. Полная ерунда. Он пожимает плечами: «Так можно зайти в храм, просто поставить свечу — тоже жертва. Зачем 500 километров-то по жаре топать?».
Чую, дух мой не в своем чине, зря старается. Не слышит человек. «Вот женщина работает на ядохимикатах у нас в колхозе, заправляет сеялки. Вредно. Спрашиваю: зачем? Говорит, на квартиру хочу заработать. Хоть какая-то логика», — приводит доводы он.
Покаяние — вовсе не нудеж и скулеж, не оглашение своих проступков и не размышление про себя и вслух о своих недостатках, не уныние, не печаль, не духовное какое-то изуверство и самобичевание. Ужасно даже думать, что в большинстве своем мы дальше такого вот исповедания своих грехов и не уходим. Это недостойно Бога, Которого ищем! Надо учиться просить Его вновь и вновь, простить и плакать о грехах своих, и радоваться, что прощен (Он всегда милосерден!), что перевернута страница и жизнь продолжается.