Пока есть минутка, читаю на перевалах книгу о царской семье, чтоб не только собственное покаяние было в душе, но и то, чему и посвящен крестный ход. «…Если они хоть однажды узнают твою улыбку, они никогда ее больше не забудут», — это об улыбке императрицы, воспитавшей в православной вере пятерых детей. Царственные отпрыски отнюдь не были избалованными и изнеженными. Это сейчас дети растут «царственными отпрысками»! Всматриваясь в светлые лица на иконе святых мучеников-страстотерпцев, представляю, какими они были детьми, как прилежно стояли на богослужении… Из воспоминаний о царской семье следует, что с самых юных лет царевен и царевича воспитывали в подвиге веры. Спали они на жестких кроватях, питались простой пищей. Готовы ли они были принять испытания, выпавшие на их долю, поругания, насмешки?
Справедливо говорили наши предки: лелей дитя — и оно тебя устрашит. А мы стараемся разодеть дитя в одежки красивые, насытить всеми удовольствиями, какие только может позволить себе семья, — а потом удивляемся, что за капризы у растущего дитяти. Каприз — не милое качество, а отвратительное: «…зародыш сердечной порчи, ржа сердцу, моль любви, семя злобы, мерзость Господу». Называя себя стервочками, молоденькие девочки и не подозревают, что «стерва» — это значит падаль, гниющее мясо. «Не рассказывай племяннице больше о бесах, — строго говорит мне сестра, — а то вот смотрит фильм ужасов и трясется!» Так фильм ужасов виноват или я со своими напутствиями: быть не иначе как воином Христовым, каждый день вести брань? Святой праведный Иоанн Кронштадтский писал: «Человек, говорят, свободен, его нельзя или ему не должно себя принуждать ни в вере, ни в учении. Господи, помилуй! …Если не понуждать, так что же после этого выйдет из людей?».
«Обиды гордых и возмущения ленивых не принимать!» — об одном из правил, помогающих избежать соблазна человекоугодия, рассказывает отец Максим, настоятель храма села Воскресенское. Эти слова про обидчивое население, готовое изобрести свои собственные заповеди, более удобные и применимые в современном мире. В селе Воскресенском лагерь крестоходцев расположился прямо во дворе прихода среди множества цветочных клумб. Год назад в приспособленном под храм помещении пахло свежеоструганной доской и краской. Перемены произошли за год значительные, но стройка все еще идет — на пожертвования прихожан, а собрано было порядка 200 тысяч, сделали отопление, поставили новые окна, двери. Спрашиваю батюшку: «Венчаются? Крещаются? В храме-то?». «Венчаются, — отвечает строго, — но супругов, которые повенчаться решили, экзаменую прежде, предупреждаю, что теперь они крест друг для друга… Крещаются — сейчас несколько человек готовятся, Евангелие читают». У храма встречаю молодых загорелых супругов, двухлетняя девочка спит у папы на руках, головка на папином плече. Поскольку молодежь явно заинтересовалась нашим палаточным городком, завожу новое знакомство, спрашиваю: принесут ли девочку — ее зовут Снежана — завтра ко Причастию. «Мы сами по себе!» — резко отвечает папа, и семья уходит, не попрощавшись. На обратном пути заворачивает к палаткам: «Что, вы говорите, там завтра у вас будет?»
Недоумевает водитель «скорой», сопровождающей крестоходцев: и что это вас гонит в путь? О себе горько говорит: «Меня жена не любит». Изливал душу дежурившей медичке, как «половина» его то унижает, то из дома гонит, а самой бы всё по ресторанам ходить, воспитанием ребенка занимается только теща. И не самое лучшее то воспитание! Послушает нас, крестоходцев, послушает мил человек, да на другой год сам перекинет котомку через плечо, да отправится в путь. Одна из бабушек рассказывала, как ее внук вернул себе жену. Уж больно любил — холил, лелеял, — оттого, видать, и потерял. С мальчонкой один остался. Всё перед иконой Николая Угодника просил: пусть вернется жена, сыну мамка нужна. И мамка вернулась — берет мальчика на выходные. А отцу Господь дал новую жену — ласковую и добрую.
В селе Медянном, где крестоходцы стояли палаточным лагерем на берегу реки, появилась у меня еще одна Нина, за которую теперь молюсь. Спросите, почему еще одна? В храме нашем Гжельском подошла женщина и, не зная меня, попросила помолиться за нее: «Всецарицу» прошу продлить мои дни. Жалко ребят, мужа. Врачи мне сказали: “Раковая опухоль”». Как могла, утешила. «Не надо за меня молиться!» — сказала мне другая Нина. Бабушке Нине из села Медянное под восемьдесят, и она с трудом передвигает ноги. Я спросила, почему не надо молиться-то за нее. Хотя бы в благодарность: ведь погостив у старушки, зарядили ноутбук и телефоны. Подумав хорошенько, бабушка Нина говорит: «У меня их столько, грехов-то, что все равно не отмолить. Мы ведь “инкубаторские”»!
«Какие-какие?» — переспрашиваю. Бабушка Нина продолжает: «У меня отца не было. Мамку на деревне как только не называли. Это сейчас таких величают «мать-одиночка», да еще гособеспечение им положено… Я 9 июня мужа схоронила — вот за него помолитесь; боюсь каждую ночь — придет ведь». Бедную старушку я утешила, разубедила в ночных страхах. За мужа умершего, каким бы он ни был, самой нужно молиться. И о себе. «Да не могу я! Болею я очень. Ноги не стоят! — как аргументы приводит немощи свои баба Нина. — И потом, я ну ничего не понимаю в песнопениях-то ваших! — сокрушенно говорит она. — Мне бы понять, глядишь, и я бы это дело полюбила». А я думаю: может быть, сначала полюби — и многое поймешь, а не наоборот. И еще думаю о предстоящей исповеди: хватит ли сил душевных не переметнуться к чужим грехам от своих, на которые бы глаза не глядели. «Руце Твои сотвористе мя, …вразуми мя, и научуся заповедем Твоим…».