Если русские люди не будут иметь покаяния, конец мира близок.
Св. Иоанн Кронштадтский
Летнее утро уже наступило в небе, но до того момента, как солнце покажется над горизонтом, еще оставалось часа два. Я шел по безлюдным улицам, кусая и без того обветренные губы и борясь со злобою и страхом: где-то в груди клокотал отчаянный крик, перемешанный с проклятиями и бранью… Как, как можно было пасть так низко? Почему я?! Почему?! Что теперь будет с моей душой, убившей саму себя, она уже никогда не станет прежней, и я уже никогда не смогу, как раньше, открыто и честно смотреть людям в глаза. Особенно тем…
Был и еще один человек, которому я не мог больше вполне открыться,— мой духовник. Прекрасный, добрый и мудрый батюшка, всегда мне помогавший в минуты духовной усталости, искренне радующийся моим успехам и печалящийся от моих неудач… Если я приду теперь к нему с этой язвой, он отшатнется от меня, как от прокаженного безумца, и оставит погибать уже совсем в одиночестве… Но и теперь — к кому идти?.. Господь видит покаяние, но видит ли его человек? Господь примет, но кто из людей, знающих меня, теперь от меня не отвернется?.. Прокаженный… Нечист он; он должен жить отдельно, вне стана жилище его (Лев. 13, 46).
И я побрел "за стан", туда, где меня никто не знает и никогда впредь не увидит, в старую церквушку на окраине города… Слез раскаяния не было. Был стыд, ощущение грязи и усталости. Был вой отчаяния и желание разбить кулаки о шершавый камень просыпающихся домов… Теперь я достоин только боли и презрения… Господи, прости меня и не оставь до конца… Исповедь… Молитва разрешительная… Чист!..
Шли недели и месяцы. Но хотя формально и стало легче, все же я не мог забыть того дня. Совесть, как недолеченный зуб, тускло ныла под сердцем, и мой духовник ничем не мог мне помочь. Что-то исчезло в наших беседах, и прежде помогавшие советы теперь были бессильны. Да и я от исповеди до исповеди становился все слабее. Если раньше с Божией помощью духовная жизнь худо-бедно, но шла в гору, по крайней мере, не стояла на месте, то сейчас мои дела обстояли предельно жалко. Говоря языком сравнений, обычный насморк убивал не хуже чумы… Так тянулись дни за днями, унылые и суетливые своей особенною, осенне-городской суетой, а я жил, как раньше, не умея помочь ничем ни себе, ни окружающим людям.
А город умирал как будто со мной в унисон. Облетали прокопченные машинами листья придорожных тополей, асфальт превращался дождями в грязь, из мира уходили краски, а взамен не появлялось ничего нового… Все раздражало и казалось безнадежно-бестолковым — люди, автомобили, плакаты вдоль дорог и ободранные собаки в подворотнях. Хотелось в детство, когда глаза были чистыми и ясными, как душа после Крещения, когда летнее солнце на золоте куполов разбивалось на тысячи зайчиков, когда золото осенних листьев весело шуршало под ногами, а не липло коричневатой кашей к сапогам, а зимою снег на деревьях сверкал как радуга и священник в белой фелони с хрустом разбивал крестом свежую корочку льда на иордани… В этом году мой город уже не увидит былого великолепия зимы. Конец января, а в поле ни снежинки, и река темно-серою лентой уносит снег и какой-то мусор далеко-далеко. Дожди и ветер выдували и вымывали последнее тепло и из души, и из жизни.
…И в одно из воскресений я сказал своему духовнику все просто, опустив глаза в землю и кусая, как тогда, свои и без того обветренные губы. Наверное, это грех — исповедовать уже исповеданное, но я каялся в том, что скрывал от него более чем долго состояние своей души, что утаил от него однажды то, что прежде всего остального нуждалось во врачевании. Я вспомнил все, и как будто вернулось то утро, отблеск рассвета на облаках и жгучие боль и стыд. А добрый, любящий и скорбный взгляд батюшки жег эту боль, в молчании истребляя застарелую кору на месте той страшной гнойной раны. Мне стало легче, как будто после долгих лет я вернулся домой. Это не передать словами, это можно только почувствовать…
А вечером пошел снег. Он валил густыми хлопьями, стягивая лужи, превращая черно-зеленые сугробы в газоны, заваливая ржавые крыши сверкающими искрами. Как будто белая епитрахиль легла на грешную голову земли. Я стоял на крыльце и не мог поверить, что все-таки, в конце января, началась зима. Добрая, белая и пушистая. Настоящая, с морозцем и звенящими сосульками крыш. И было еще одно — во что я не мог поверить: что все это для меня. Ведь случайностей не бывает. И все, что происходит с нами и в окружающем нас мире происходит по воле Божией, что бы ни было — есть для нас и нашего спасения… И неважно, приурочивает Господь погоду к покаянию или покаяние к погоде — все происходит вовремя, и если бывает радость у Ангелов Божиих и об одном грешном кающемся (Лк. 15, 10), то почему бы природе не порадоваться по-своему тому же самому? Но страшно, когда состояние падшей души передается твоей земле, когда грех проецируется на его дом, на землю и небо, на воду и ветер… Тогда все ближе и ближе становится к миру его конец, и каждый из нас без исключения в ответе за то, когда это случится. Диавол — от начала завистник и человекоубийца, от начала пытается одолеть он Церковь нашу, Тело Христово. И каждому нужно помнить, что он член этого тела, что, принимая Святое Крещение, мы уже не вполне принадлежим самим себе, а прежде всего являемся частью Христовой Церкви. Мы несем ответственность не только за себя, но и за нее, своими падениями нарушая ее целостность и здоровье. Страшно порой понимать это, но понимать это нужно. Тогда и весна будет солнечной, и зима снежной.