24 мая — день памяти святых равноапостольных братьев Кирилла и Мефодия, учителей Словенских
Уроженцы города Фессалоники, или Солуни (жившим в нем христианам апостол Павел передал в свое время два замечательных послания), святые братья Константин (в схиме Кирилл) и Мефодий никогда не были в тех землях, которые уже тогда (IX век) назывались русскими и на которых впоследствии зародилось и окрепло русское государство.
Свое служение — то, за которое Церковь назвала их равноапостольными,— они совершали в Моравии (это территория современных Чехии и Словакии, отчасти Южной Польши и Германии) и в Паннонии (территория Венгрии, Австрии, Сербии, Хорватии). Именно моравский князь Ростислав в письме просил у византийского императора Михаила для своих подданных учителя, «который объяснил бы на языке нашем христианскую веру, чтобы, следуя нашему примеру, и другие страны нам уподоблялись» (так передает текст этого послания раннее паннонское житие святого Константина-Кирилла). Император выбрал Константина, одного из самых образованных монахов, прозванного уже Философом, известного борьбой с ересями, миссионерскими трудами среди хазар, диспутами с учеными иудеями. А тот позвал на помощь своего старшего брата Мефодия.
Однако именно в России дело равноапостольных солунских братьев «осуществилось в наиболее законченном и совершенном виде… и принесло плоды сторицею»,— так пишет профессор Антоний-Эмилий Тахиаос, специалист по истории славянских Церквей и славянских народов, автор многих научных работ, в том числе и книги о святых братьях, просветителях славян.
Однако мы только начинаем привыкать к этому празднику, дню памяти Кирилла и Мефодия, Дню славянской письменности и культуры (официально установленному в Русской Церкви в 1863 году). Болгары же, к примеру, празднуют его издревле и воспринимают как торжество своего национального и культурного самостояния. Для болгар это связано с длительным пребыванием под гнетом Османской империи, под властью турок. А мы пребывали под гнетом нашего доморощенного безбожия, оно жестоко искалечило нас как народ, но не убило все же, и наш долг перед Богом теперь — очнуться, встать на ноги, обрести подлинную опору. Поэтому то, что мы сейчас обратились к наследию, к памяти и почитанию святых братьев-фессалоникийцев — не случайность и не пропагандистская кампания, как кому-то, может быть, кажется.
Когда император Михаил и дядя его Варда призвали к себе Константина Философа, между ними, как повествует уже процитированное выше паннонское житие, произошел такой диалог: «Знаю, что ты очень утомлен, философ, но необходимо тебе идти туда. Никто, кроме тебя, не может исполнить это дело».— «Хоть я и утомлен, и нездоров, иду туда с радостью, если только они имеют письмена».— «Дед мой, и отец, и многие другие, искавши их, не нашли, как я могу найти их?» — отвечает император Михаил, имея в виду, видимо, то, что славяне — то ли имеют все же какую-то письменность, то ли нет; это было тогда для византийцев загадкой. «А в таком случае — как я могу писать слова на воде?» — спросил Философ и добавил, что такая проповедь может привести к развитию ереси — ведь то, что никем не записано, легко исказить и перетолковать! «Если ты хочешь, может тебе дать это Бог, Который дает всем просящим у Него без сомнения»,— ответил император, процитировав таким образом Послание апостола Иакова: Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков,— и дастся ему. Но да просит с верою, нимало не сомневаясь, потому что сомневающийся подобен морской волне, ветром поднимаемой и развеваемой (Иак. 1, 5–6).
Братья-монахи Константин и Мефодий просили у Бога помощи, не сомневаясь, и потому получили ее. Славянское наречие (тогда еще единое, утверждают специалисты — различные славянские языки развились позднее) было, судя по всему, обоим братьям знакомо. Они составили азбуку и затем начали переводить Евангелие от Иоанна. Мы привыкли к несколько иному тексту, к русскому изводу созданного братьями языка: В начале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово. Сей бе искони к Богу; вся тем быша, и без Него ничтоже бысть, еже бысть… Но от этого она не становится для нас менее дорогой и близкой — минута, когда слова апостола были впервые произнесены и начертаны на языке, отличном от нашего обиходного и от нашего богослужебного тоже, но все же на родном и понятном для нас. Вот оно, наше начало.
Братья перевели тогда все четыре Евангелия, Псалтирь и богослужебные книги. Ветхий Завет переводил Мефодий с помощниками — уже после смерти брата Кирилла (Константина), будучи архиепископом Моравским и Паннонским.
Важно понимать, что святые равноапостольные братья не просто «придумали буквы» (аналоги большинства букв были уже в других языках) и перевели книги, они подняли славянский язык до уровня, соответствующего высочайшей духовной задаче, иначе говоря, создали язык славянского богослужения. Вот как пишет об этом упомянутый уже здесь профессор Антоний-Эмилий Тахиаос:
«Для того, чтоб слово Евангелия могло быть верно и точно передано на славянском языке, требовалось создать огромное множество отвлеченных существительных и прилагательных, а также составных слов, которых не существовало в тогдашнем славянском языке. Эти слова и понятия строились непосредственно по образцам, предоставленным богатой греческой речью, которая на протяжении многих веков разрабатывалась учеными и деятелями культуры. Таким образом, из языковой сокровищницы греческого языка было взято несметное богатство и передано славянам, как вневременный и вечный дар, навсегда наложивший печать своего присутствия на их язык. В свою очередь, славянский язык, несомненно, от природы живой и гибкий, приобрел, благодаря этому дару, изумительную пластичность и подвижность, но одновременно и поразительную духовную глубину Следовательно, Кирилл не просто создал азбуку, но так преобразил славянский язык, что он смог вместить в себя понятийное богатство языка греческого. Это было нечто существенно более важное, чем составление азбуки. Преображенный таким образом славянский язык послужил основой для создания совершенно самобытной и удивительно цельной славянской культуры».
А вот как говорит об этом Вера Скибицкая, специалист по церковнославянскому языку, редактор издательства Московской патриархии — цитирую ее публикацию в нашем епархиальном журнале «Православие и современность» № 12 (28): «В славянском наречии просто не было слов для обозначения тех понятий, которые были выработаны веками греческой мысли и еврейской книжности. Поэтому, как точно подмечено историками языка, стержневая лексика первых переводов — это славянские слова на пределе своих возможностей. Язык устремился за отвлеченной мыслью, и слова, расширяясь и вырастая в своем значении, преодолели вещественность».
Наш богослужебный язык — тот, основы которого были заложены святыми равноапостольными братьями,— в принципе непереводим, и это легко показать на простом примере: отверзу уста и открою рот — это ведь два совершенно разных действия, они ничего общего меж собой не имеют. Людям, сетующим на то, что «в церкви ничего не понять», или же призывающим «пожертвовать традицией ради большего количества спасаемых душ» — неплохо бы осознать: нам дан язык, поднимающий нас, немощных, на духовную высоту, а мы, вместо того чтобы подниматься, хотим опустить эту высоту до уровня нашего обиходного языка. Языка, который, кстати, сами же и засоряем, и разрушаем, и знать не хотим. Когда ведущий телевизионного выпуска новостей говорит: «При пожаре пострадали трое молодых человек» — это тоже повод вспомнить двух солунских братьев-монахов. Они были великими тружениками и нам заповедали труд — труд духовный и, как его следствие, труд в культуре, культурный рост, а не лень, не деградацию.
Когда на святых просветителей набрасывались «оппоненты», считавшие, что «есть только три языка, которыми следует в книгах славить Бога: еврейский, греческий и латинский» (об этом также повествуют паннонские жития), тогда эти братья-греки, по сути, защищали нас, наше право славить Бога на родном для нас языке. Если бы не они, кто знает, возможно, мы вынуждены были бы делать это либо на языке, хотя и прекрасном, но чужом, либо на языке обмирщенном — как это происходит сегодня в Католической Церкви, которая в миссионерских целях отказывается от своей традиционной латыни. Братья из Фессалоник совершили свой подвиг ради нас — это надо понять и постараться быть достойными этого подвига.