«Теперь, когда так часто люди в погоне за житейскими, земными интересами забывают Христово учение, когда сам нередко погружаешься в эту суету, чувствуешь, как черствеет и каменеет сердце, — как-то особенно хочется перенестись мыслью за девятнадцать веков, войти в мысли и чувства первых христиан, хоть немножко освежиться и подышать той атмосферой…» Эти строки в своей кандидатской работе «Первые дни христианства» в 1902 году написал студент Московской Духовной Академии Николай Беневоленский. Написал, еще не зная, что ждет его впереди…
Николай Беневоленский родился 30 марта 1877 года в семье московского священника и доводился племянником преподобному Алексию Зосимовскому — одному из самых почитаемых старцев того времени. Посещая Зосимову пустынь в годы учебы, Николай все более склонялся к принятию монашества, но понял в какойто момент, что это не его путь, и создал семью, выбрав единомысленную супругу, тоже дочь священника, и надеясь послужить Господу в священном сане.
«С ранних лет чувствуя любовь к Церкви, — писал он, — я привык под ее покровом искать покоя и заступления. В настоящее время это прежде инстинктивное чувство перешло в сознательное, и я, насколько позволило мне еще малое наблюдение над собой, убедился, что без благодатной помощи Церкви, без ее особого руководства я нигде не могу найти себе покоя и утешения, а метусь и волнуюсь, как корабль, носимый волнами».
Став священником, отец Николай сразу же определил свое отношение к пастырской деятельности и служил с максимальной отдачей и вниманием к нуждам людей. Он не только не брал плату за требы, когда видел, что люди ограничены в средствах, но и материально помогал своим малоимущим прихожанам. При необходимости — причащал на дому, хотя это было сопряжено с риском. Проповедовал, потому что не проповедовать не мог, невзирая на отношение к этому со стороны советской власти. В начале 30-х его вместе с семьей выселили из московской квартиры — пришлось уехать в Сергиев Посад, но и там хозяева отказывались сдавать священнику даже комнату. Подвижник вместе с женой и пятью детьми вынужден был ютиться у знакомого старосты, предпринимая регулярные и опасные — без документов — поездки на службы в Москву.
«Когда папа ходил по улице, в него часто бросались камнями, сопровождая это хулиганскими выкриками, — вспоминала впоследствии его дочь Вера. — На некоторое время ввели карточную систему, а мы были лишенцами, даже на детей не давали карточек. Хозяин нам выделил на своем участке две небольшие грядки, где мы сажали зелень. Летом мы ели зеленый лук, запивая его пустым чаем. Но Господь нас не оставил, всегда находились люди, которые поддерживали нас. Преданная моему дедушке московская прислуга иногда приезжала к нам и привозила куски хлеба, сухари и даже готовую кашу».
Время было лихое, и со дня на день можно было ожидать ареста. Однажды глухой ночью в их квартиру постучали. Супруга отца Николая, Агния Владимировна, открыла дверь. На пороге стояли два незнакомых человека, и один из них сказал: «Батюшка, мы приехали к вам, в деревне у нас умирает мать, просит причастить. Мы отказать ей не можем, поэтому приехали на телеге за вами. Пожалуйста, причастите». Отец Николай заколебался: нет ли тут какого обмана, и некоторое время молчал, и тогда заговорила матушка. «Ты не имеешь права отказывать, — сказала она. — Ведь ты же едешь со Святыми Дарами! Чего ж ты боишься? Тебя Господь сохранит! Поезжай!» Священник тут же собрался, поехал, исповедал и причастил умирающую.
В 1939 году в храм, где служил отец Николай, был назначен настоятелем протоиерей Федор Казанский, имевший дурную славу. Во время исповеди к отцу Николаю подошла женщина и сообщила, что специально приехала его предупредить: этот священник чрезвычайно опасен и принес церковным людям в Можайске много зла. Ну а новый настоятель — секретный осведомитель НКВД по кличке Лебедев — тем временем принялся за свое дело. «Алексеевщина, — сообщал он своему куратору, — это особая секта, происходящая от схимонаха… известного духовника паломников, приезжавших в Троице-Сергиеву Лавру, Алексия… Протоиерей Беневоленский является по плоти и крови племянником Алексия и в полном смысле слова не только подражает ему, но типично старается ему уподобиться, его олицетворять, действовать в приходе именно в этом направлении, осуществлять деятельность Алексия…»
В августе 1939 года отца Николая вызвали в Загорское отделение НКВД и предложили дать подписку, что тот обязуется сообщать в органы о тех лицах, которые настроены контрреволюционно. Отец Николай категорически отказался сотрудничать, после чего вопрос был поставлен так: или подписка, или полное требование налогов и практически неминуемая тюрьма. Священник не выдержал и сдался, подписав документ, однако тут же, выйдя из отделения, глубоко раскаялся в своем поступке. Он пробыл с семьей неделю, а затем, собрав самое необходимое для жизни в заключении, явился на конспиративную квартиру, чтобы заявить куратору, что информатором НКВД не будет.
Как ни удивительно, ареста не последовало. Вероятно, власти еще надеялись склонить «схимника», как они его называли, на свою сторону. Чувствуя, что обстановка накаляется, священник стал думать о том, как избавиться от опасного соседства с осведомителем, и перевелся в другой храм, но и там настоятелем оказался такой же осведомитель. Протоиерей Федор Казанский тоже не оставлял «собрата по служению» своим вниманием и время от времени, как бы мимоходом, заходил к нему домой. Всем было понятно, что стоит за этими визитами, но Беневоленские находили в себе силы принимать умышлявшего против них с радушием, полагаясь на волю Божию и исполняя заповедь о любви к врагам.
В 1940 году протоиерея Николая Беневоленского арестовали и приговорили к пяти годам заключения в Карагандинском исправительно-трудовом лагере.
Условия жизни в лагере были очень тяжелые. Заключенным разрешалось писать родным всего один раз в месяц, зато из дома письма приходили чаще. Этими письмами, да еще посылками с черными сухарями и держался отец Николай.
«Я, слава Богу, жив, но не совсем здоров… — писал он жене. — Сейчас нигде не работаю. Всюду, куда ни поступлю, всюду я непринятый работник. Последнее место мое было на прядильной фабрике, но ничего не вышло. Спасибо за посылку… Сейчас у нас ростепель. Все распустилось, и везде вода. Бодрости духа никак не приобретешь. Сейчас такое хорошее время, время поста, а здесь его не чувствуешь. Нет необходимого средства благодатного… Теперь время поста. Поэтому прошу у вас всех прощения, тем более что я виновник всех бедствий. Простите меня все и за всё… Жестокое Божие наказание поразило меня. Но не будем отчаиваться. Будем уповать на Его милосердие. В мое отсутствие сколько умерло хорошего народа. О деньгах не беспокойся. Денег у меня 120 рублей, и на них ничего не купишь. За все твои заботы обо мне большое спасибо. Если можешь, вышли мне что-нибудь солененькое… даже необходимо сколько-нибудь соли (у нас нет), луку, чесноку… а еще частый гребешок (тот своровали). Извини, что я к тебе пристаю всё с просьбами…»
19 апреля 1941 года, в дни пасхальные, батюшка послал свое последнее письмо родным. Ему удалось поздравить их с праздником, сообщить, что лежит в больнице, и заповедать им не унывать. Спустя месяц, 16 мая, он скончался и был погребен в безвестной могиле. В этот день и празднуется теперь его память как священномученика.
По материалам книги: Дамаскин (Орловский), игум. Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. [Май]. М.: Булат, 2006.
Газета «Православная вера» № 08 (556)