4 июля 1996 года, 15.40.
Над Лаврой мерный праздничный звон. В честь чего бы? По времени рано благовестить ко всенощной... Все, кто оказался поблизости, потянулись к Духовскому храму. С северной стороны он огорожен, решетки перекрыли дорожку, ведущую в Троицкий собор. Приходится обходить Духовский храм с южной стороны. На северной — большой глубокий раскоп. Теперь везде ремонт, строительство, реставрация... Никого ничем не удивишь, но звон, толпа у решеток, золотые блики на хоругвях, свежее золото фонов вновь написанных икон в руках у вышедшего к дверям храма духовенства... Это без объяснений говорит о том, что предстоит что-то необычное.
Звон лился на нас, не переставая. Мы жмурились на солнышке, радуясь теплу, сменившему холодные серые дни. Легкие облака на светлом голубом небе. Звон усилился. Подъехала машина, из нее вышел Патриарх и направился в Троицкий собор. Из Духовского храма для него вынесли дорожку и ковер, быстро расстелили, освободив широкий проход. Народу не так много, все стоят спокойно, никуда не рвутся. Патриарх шел в Духовский храм, благословляя общим благословением. Впереди — милиция. От этого сопровождения, вклинившегося в богослужение, как- то неприятно. Патриарх вместе с ожидавшим его духовенством (прибыл еще епископ Алексий Орехово-Зуевский[1] ) прошел в раскоп. Там на носилки поставили черный гроб и в него сложили все, что осталось от захоронения, вместе с землей, покрыли простым, черным же, с крестами покровом и внесли в Духовский храм. Сколько лет прошло со времени похорон святогорского монаха Максима († 1556)! У Духовского храма были приделы. Один в честь Филарета Милостивого — у южной стены. Другой называли «Максимова палатка». Он — у северной стены. Под ним и был погребен преподобный Максим Грек. Очень скоро после кончины преподобного Максима его стали почитать в числе местночтимых святых.
В советское время, еще до Второй мировой войны, сломали приделы, и мы, того не ведая, ходили по могилам преподобного Максима и святителя Филарета. В прошлом году сняли настил, сделали раскоп и собрали оставшиеся косточки. Они были свалены вместе, явно наспех, после осквернения захоронений. По рассказам старушки уборщицы, бывшей очевидцем происходящего, заведующий музеем в довоенное время приказал вскрыть гроб митрополита Филарета и других, рядом похороненных. Надеялся найти золото и драгоценности. Ломом вскрыли кипарисовый гроб Святителя. Ни золота, ни драгоценностей... Директор в ярости, убедившись, что и у других похороненных рядом, а это были преподобный архимандрит Антоний (Медведев)[2] и святитель Иннокентий[3], нет ничего ценного, велел все сжечь и пригрозил, чтобы не разглашали. Сжечь что-то помешало, тогда велено было вырыть яму и все закопать, что и исполнили. Когда встал вопрос о канонизации митрополита Филарета, в раскопе монахи Лавры разложили косточки по принадлежности, собрав остов и митрополита Филарета, и святителя Иннокентия, и архимандрита Антония, многолетнего наместника Лавры при митрополите Филарете. Вызвали специалиста, который подтвердил верность решения[4]. Митрополитам Филарету и Иннокентию сделали раки, и теперь каждый может поклониться чтимым святителям. Летом раки стоят в Успенском соборе, зимой — в Трапезном храме. Теперь предполагается открыть доступ и в Духовский храм, где будут покоиться останки преподобного Максима Грека.[5]
Конечно, преподобному Максиму славы наше почитание не прибавит, но нам это чествование будет напоминать о человеке, который много претерпел на нашей земле. Из афонского монастыря Ватопед его послали на Русь по просьбе царя, благословив потрудиться над проверкой уже сделанных переводов многих богослужебных книг и восполнить недостающее. Ученый монах, не сразу свободно овладевший русским языком, был оклеветан. Его обвиняли в сознательной порче книг.
Клевета гоняла его из одной монастырской темницы в другую не один десяток лет. Ему ни здесь не давали работать, ни на Афон, к себе, не отпускали и, из-за чего он особенно переживал и мучился,— не допускали причаститься Святых Тайн[6]. Только в Лавре преподобного Сергия к нему отнеслись сочувственно, и последние пять лет своей жизни он провел спокойно. Теперь для нас он мученик за свою стойкость. Мучители его — невежество и страстность. Вековечная вражда между духом и буквой, вклинившаяся в судьбу человека, может быть тяжелой и страшной. Верность букве, усиленная собственным самомнением, ослепляет сердце и не дает видеть очевидное: нельзя мучить, нельзя издеваться над человеком, даже если он в чем-то ошибся — вольно или невольно, даже если он о чем-то думает иначе. Но как часто в истории люди рвутся доказать свое невежество силой и властью. Особенно страшно невежество, облеченное властью. Слепое и злобное, оно находит странное удовольствие помучить свою жертву.
Это мне думалось под пение хора, расположившегося на ступеньках у входа в Духовский храм.
Руководил им отец Матфей. Патриарх сказал, что мы, ходившие много лет по могиле преподобного Максима, теперь исправили эту ошибку и через некоторое время будем иметь доступ к его святым мощам. Краткий молебен сменился краткой панихидой. Раскапывая землю здесь, как и на всей территории Лавры, невольно нарушаем захоронение не столько ведомых, сколько неведомых покойников. Им-то и служится панихида. Высокое солнце грело землю, давно закрытую брусчаткой, а до нее — и асфальтом. Хор дружно пел «Вечную память». Все ли воспринимали ее — память вечную — как дар Божий всем, кто жив душой, вне зависимости от жизни временной?.. Эта панихида, и тем более молебен, из обычного дня сделали праздник. История оживала на глазах. Память о подвижнике, мученике, почти никому не известном при жизни (да и не более известном теперь), пережила все интриги, все скорби, волнения, вспыхнула среди забывших о нем людей. Она расширит мир тех, кто помнит нашу землю и любит ее, кто трудился для ее детей, кто сумел простить неразумных своих преследователей и оценить сочувствие других. То, что безвестная местная канонизация станет общецерковной (включая и Греческую Церковь, родную для преподобного Максима), говорит о примирении и конечном торжестве истины и добра. Раскоп еще огорожен, но к празднику Преподобного, надо думать, от него не останется и следа. Слава Богу, что имя преподобного Максима Грека снова оживет для многих посетителей Лавры и к нему можно будет обратиться со своей просьбой и надеждой на понимание и помощь.
[1] Алексий (Фролов; р. в 1947), епископ Орехово-Зуевский, викарий Московской епархии, председатель Богослужебной комиссии, Синодальной комиссии по делам монастырей и Комиссии по экономическим и гуманитарным вопросам. Наместник московского Новоспасского монастыря. Окончил МДС и Академию (кандидат богословия). В 1975 рукоположен в сан диакона (целибат). В 1979 принял монашеский постриг. Преподавал в МДС. В1989 рукоположен в иеромонаха с возведением в сан архимандрита. Архиерейская хиротония в 1995.
[2] Антоний (Медведев; 1792-1877; память в Соборе Радонежских святых 6/19 июля) Радонежский, архимандрит, преподобный. Наместник Лавры (1831-1877), духовник и сотаинник святителя Филарета Московского. В детстве под влиянием раскольников почти потерял веру, но позже обрел ее вновь. Через некоторое время после принятия монашеского пострига преподобный Антоний был назначен настоятелем Высокогорского монастыря. В 1824 он посетил ТСЛ, где познакомился со святителем Филаретом, произведя на него глубокое впечатление, и после смерти наместника Лавры был назначен на его должность. Основал Гефсиманский скит на Корбухе, его Пещерное отделение, Боголюбивую Киновию и Параклит.
[3] Иннокентий (Попов-Вениаминов; 1797-1879; память 31 марта /13 апреля, 23 сентября /6 октября), митрополит Московский и Коломенский, просветитель Сибири и Америки, миссионер, святитель. Прославлен за свой апостольский подвиг, за ревностный миссионерский труд на ниве Христовой среди народов Приамурья, Якутии, Камчатки и Аляски.
[4] См.: Беляев С. «В память вечную будет праведник...». Обретение мощей святителя Московского Филарета, святителя Московского Иннокентия и архимандрита Антония // ЖМП. 1996. № 12. С. 57-67; Он же. Обретение святых мощей преподобного Максима Грека // ЖМП. 1996. № 9. С. 74-77.
[5] В настоящее время мощи святителя Филарета Московского находятся в храме Христа Спасителя в Москве. Мощи святителя Иннокентия и преподобного Максима Грека покоятся в Успенском храме Троице-Сергиевой Лавры.― Ред.
[6] Положение, в котором оказался преподобный Максим Грек, очень трогательно описано в стихире по50-м псалме на день его памяти. В ответ на просьбу Преподобного освободить его от уз и отпустить на родной Афон в уста святителя Макария Московского влагаются слова: «О Максиме! Вижду тя невиновна молитвенника и сокрушаюся, узы твоя яко единаго от святых целую, а помощи не могу ти...». Минея. Январь, 21. Утреня.