От обложки сборника художественных произведений Сергея Николаевича Дурылина (1886–1954) веет прохладой и свежестью раннего утра. Внутри — несколько коротких рассказов и повесть «Сударь кот» под надписью: «Забытая русская проза».
Зачем некогда отошедшее возвращать на книжные полки теперь? Но возвращать — необходимо.
«Он был из тех редких людей, которые обладают даром открывать людям глаза на солнечные блики на обоях. Ведь бывают минуты, когда в серую мглу комнаты войдет луч солнца, и, как странника Божия, может принять его посветлевшая вдруг душа…» — писал о прозе этого писателя его ученик и друг — религиозный мыслитель С. И. Фудель. А великий русский художник М.В. Нестеров в 1939 году признавался в письме забытому ныне автору, что прочитанная им повесть «Сударь кот» взволновала его до слез, «и слезы эти были благодатными слезами…». Михаилу Васильевичу и было посвящено это произведение; долгие годы он был одним из немногих читателей дурылинских рукописей, которые не могли увидеть свет в советское время.
Спустя более чем полстолетия вслед за мыслителями, писателями, актерами и художниками ХХ века стать собеседниками Сергея Николаевича можем и мы. Приступив к повести «Сударь кот», сложно не получить от нее эстетическое наслаждение: здесь занимательный сюжет, интересная композиция, гибкое и образное слово. Но как проникнуть или хотя бы прикоснуться к тому, что вызвало «благодатные слезы» великого художника?.. В этом, очевидно, кроется чтото дорогое, заветное для них обоих…
Чтобы понять, что роднило художника и писателя, вспомним нестеровские картины. Тонкие, трепетные березки, нежные акварельные линии — все дышит каким-то тихим, чуть приметным дыханием. Дорогой Сергею Дурылину образ Тихого Ангела — Спас Благое Молчание — витает над пейзажами художника. Через пейзаж Нестеров являет горнее в дольнем, перед нашим взором встает подлинная, желанная и всей душою любимая Нестеровым и Дурылиным одухотворенная Русь со святыми, богомольцами, странниками, убогими и детьми.
Повесть «Сударь кот» названа автором «семейной». Сергей Дурылин, будучи сыном купца, хотел показать отличное от «темного царства» Островского купечество, наделенное русской мудростью и смекалкой, любовью и терпением в сочетании с удалью и внутренней свободой. Вошли в повесть заветные мысли автора и то, что было с детства дорого ему: в главной героине Арише — матери Иринее соединены образы его бабушки, матери, няни и женщины, посвятившей ему свою жизнь,— Ирины. И к котам у автора повести было особое отношение — точнее, к одному из них. Прототип «сударя кота» по имени Василий Иванович, или попросту Васька,— челябинский кот с тем же именем, с которым Сергей Николаевич провел два года своей первой ссылки. Он пишет о нем в одной из дневниковых тетрадей, собранных затем под заглавием «В своем углу»: «Васька, мой кот […] хорош уж тем, что за все время лежания его на моем столе никогда не сказал ни одной глупости». Оказывается, их связывала настоящая дружба: когда Сергея Николаевича арестовали во второй раз, кот, расположившись под дверью комнаты, где жил хозяин, отказывался от еды и воды, которую приносили соседи по квартире. Так и умер — от тоски по хозяину.
С вопросом «про кота» собирается к бабушке рассказчик — мальчик Сережа лет восьми — тезка автора произведения, по внутреннему миру и по месту в истории семьи очень схожий с ним. То ли от детского восприятия мира, то ли от того ушедшего, наполненного времени, эта минута повести длится очень ощутимо, так что можно уловить мгновение. Герои отправляются к бабушке — матери Иринее — в монастырь на храмовый праздник Ивана Постного, «на повиданье и на прошенье ее иноческих молитв всему нашему купеческому дому». К этому дню готовилась вся семья, делались разные покупки, причем мать семейства ездила по лавкам сама, «чтобы все купленное шло в монастырь из собственных, из родных рук, с доброхотством, а не из чужих, из наемных: из своей руки и то же яблочко — да наливней, и тот же мед — да сахарней». Матушка Иринея оказывается маленькой светлой старушкой с паутинкой морщин у слезящихся глаз. Спустя несколько страниц мы узнаем о ее детстве, юности и любви, об уходе в монастырь. Это не угасающий человек, а светлый, радостный, умеющий не просто ладить, а жить с детьми. В обители мы знакомимся с тем самым сударем котом, в честь которого озаглавлена повесть. Он внушительный, рыже-белый, мурчащий песенки на разный лад. Видим мы и его удивительный портрет на не менее удивительном месте — крышке портсигара, лежащего на комоде в келье матери Иринеи. Но вот ни вопроса детского, ни тайны котовьей мы пока не узнаем.
В дурылинской прозе нет «проходных», незначительных героев, и каждый раз думая: «Этот, должно быть, центральный» — осекаешься: хоть немного, но все побывают «в центре» — у каждого важная для автора судьба. Это мир его детства, не срисованный, но воссозданный — может быть, и лучшим, чем он на самом деле был. Герои наделены характером и узнаваемы внешне, даже если о внешности ничего не сказано. Тихим, сдержанным в движениях рисуется товарищ прадеда рассказчика — получившего, благодаря своей преданности и знанию купеческого дела, тайное, известное только двоим по-дружески насмешливое прозвище — «не вор». Сам же прадед Прокопий Иваныч, напротив — могуч в плечах; кажется, что ему мало места в комнатах и привольно только в поле на необъезженном коне, в удалой драке или — на первый взгляд, совершенный контраст — на богомолье, что подальше и потруднее. Но прадед без труда изысканно держится за границей, где осваивает фабричное дело, а потом и с восточными купцами, уже на родине; к тому же это культурный человек, знающий хорошую книгу, ценящий театральное искусство.
С большой любовью относится Прокопий Иваныч к своей дочери Арише (в будущем — знакомой нам матери Иринее), бойкой девочке с глубокими серыми отцовскими глазами. Он говорит жене: «Эх, мать, маленько ты ошиблась: родить бы тебе Аришу — мальчиком, а Ванюшку — девчонкой».
Ариша растет в тишине, которая полнится обдуманным, незатертым словом, пением птиц, шелестом деревьев и трав. Девочка проводит целые дни в саду: «сад был — детство, и детство было — сад». Но это не затворница-молчальница, а подвижный ребенок с живым чувством, сердцем, умом. В ней мы обнаруживаем глубокое сродство с Россией Наташи Ростовой, преданность и тихость Маши Мироновой, твердость и глубокое умение любить без надрыва, без мучения для окружающих, но серьезно и навсегда Татьяны Лариной.
Главная тайна или даже загадка — это любовь Ариши и простого мальчика, парня из молодцовской. Любовь эту они сохранят. Как? Лучше пусть каждый разгадает сам.
Удивительно, как сильный духом Прокопий Иваныч — отец идущей против его воли любимой дочери, решившей стать «монашенкой», — не испытывает зла ко Творцу, даже переживая глубокую драму.
— Не дам!
И вновь шагал по залу в великой тоске. Он избегал смотреть в передний угол, где сияла лампада, но когда взор его внезапно останавливался на кротком и строгом лике — он чувствовал, в душе, что слова его безумны, и не дать Тому, Кто глядел на него с кротостью и с печалью, он не может, захочет — не посмеет, — и широкая тоска разрывала его сердце.
— Зачем же Ты дал мне ее? — глухо волновалось его сердце, — зачем дал, если берешь Себе?
Он стойко не дает дочери уйти в монастырь на протяжении двух лет, но, постигнув, что она не его, а Божия, с великой болью все же отпускает ее от себя.
Вся эта повесть пронизана любовью к живому, тварному миру, в котором человек всегда может увидеть руку Творца. В своей художественной прозе С. Н. Дурылин стремился восполнить «недостаток храма» в русской литературе и вместе с тем — открыть ту жизнь, где человек вспоминает о Боге. Это воспоминание возможно в каждое мгновение.
Фото из открытых интернет-источников
Газта «Православная вера» № 13 (561)