«В самом начале войны, когда все тяжело переживали неудачи наших войск, мой отец сказал мне: “Если они далеко заползут, расползутся, будем давить их, как муравьев и тараканов. Нас победить невозможно”. Эти слова мне вспоминались в тяжелые дни разгрома наших войск под Харьковом, в дни и часы агонии на берегу Дона…». Будущий протоиерей Глеб Каледа (1921–1994) прошел Великую Отечественную, как говорится, от звонка до звонка. Он участник Сталинградской битвы. Его воспоминания, озаглавленные «Записки рядового», опубликованные в книге «Священник Глеб Каледа — ученый и пастырь», изданной московским Зачатьевским монастырем, и неоднократно размещенные в Интернете, — документ бесценный. Не только потому, что каждое воспоминание участника войны ценно по-своему, но еще и потому, что войну мы в данном случае видим глазами христианина, потомственного русского патриота и, к тому же, человека очень трезвого и ответственного во всех своих оценках.
Солдатское бытие на войне предстает перед нами без прикрас:
«Октябрь месяц. Сталинградская степь. Я с Лысенковым вдвоем в крытом ровике у бровки над оврагом. Вылаз из ровика закрыт плащ-палаткой. Мы, телефонисты, дежурим на промежуточной между наблюдательными пунктами и огневой позицией. Наша задача — в случае обрыва провода выбегать на ремонт линии связи. (…) За лето степь выгорела от солнца и пожаров. Наступила осень с ее дождями. Два раза в сутки бегаем в тыл с котелком за баландой: крупинка за крупинкой гонится с дубинкой, одна другую не поймает.
Балка рядом с нами забита солдатней, на ее склонах — блиндажи и крытые ровики. Тут же публично совершаются все естественные потребности. Дожди смывают нечистоты со склонов балки в две большие лужи на ее дне: одна — просто лужа, а в другой — разлагающийся труп убитой лошади. Берем воду из просто лужи. Кипятить ее не на чем. Разболелись наши животики; у меня просто понос, а у Лысенкова — кровавый. У него уже нет сил бегать по линии, и на все обрывы связи выбегаю я.
Прошу начальника связи забрать Лысенкова в тыл и заменить его другим связистом.
— Некем! У меня нет людей! — отвечает лейтенант. — Может лежать в ровике на трубке — пусть лежит. А ты бегай: тебя еще ноги носят.
Что мне еще остается делать!»
Отец Глеб пишет о преступных ошибках сталинских военачальников (почему перед самой войной страна резко обеднела профессиональными военными — мы знаем), о страшной цене этих ошибок:
«Наш командир полка оказался в тяжелейшем положении и без связи с высшим командованием. Он сидел в стороне, охватив голову руками, не зная, что делать: очевидно, что надо отступать, но есть приказ 227 (расстрел за самовольное отступление. — Ред.)… но если он не выведет людей из котла, то и люди, и техника погибнут. Через какое-то время он дал приказ отступать, приняв это решение прежде всего как человек.
Начали отходить; мы, связисты, “смотали” связь. Степь горела от немецких зажигательных бомб. Шли темной ночью начала августа, при ярких звездах, преследуемые трассирующими пулями и снарядами. Постепенно наше “ядро” стало обрастать отбившимися (от своих частей. — Ред.) солдатами.
Три дня продолжалась агония под Калачом. Наши танки пытались отстреливаться, зарыться в землю: двигаться не могли, так как не было бензина. Все пространство насквозь простреливалось.
Солдаты шли по степи… Тяжелораненый лежал на земле и непрерывно стонал: “Пить, пить, пить…”, а на животе у него стояла полная запыленная кружка воды. Вокруг собрались солдаты, не зная, что с ним делать. Кто-то выстрелил ему в голову, тело дернулось, он умолк».
Но не нужно думать, что воспоминания связиста Глеба Каледы — это некий род разоблачительной «чернухи». Сейчас ведь несложно найти и прочитать такое: мол, ничего святого на самом деле не было, всё это одна пропаганда и советский миф… Автор «Записок…» — честный свидетель невероятного героизма, стойкости, мужества и, вопреки всему,— человечности русского солдата на той войне:
«…Рогов перед строем спрашивал солдат: “Пойдешь? Пойдешь? Пойдешь?” — “Да, да, да”. Но вот кто-то сказал: “Нет!”, — и как искра прошла от одного к другому, но никто на отказавшегося не смотрел и никто его потом за это не упрекал: в разведку и на такие операции ходят только те, кто уверен в себе, а кто не уверен — лучше здесь откажись, чем двинуться туда и не справиться…».
Глеб Александрович с детства очень любил «Войну и мир» и соглашался с Толстым, с его героем — участником войны 1812 года Андреем Болконским — в главном: исход сражения зависит не только от количества техники и боеприпасов, не только от профессионализма командиров, но и от психологии солдата, от его сознания и душевного состояния. Вот почему мемуары полководцев, прочитанные им после войны, разочаровали его — «…я не видел в них самого главного — психологии солдатских масс, ее изменения в ходе войны и влияния ее на исход сражений». То, чего не замечали генералы, заметил рядовой. Вот характерный эпизод из воспоминаний: «После разгрома под Калачом мы лежали с одним солдатом под кустами, измученные предыдущими боями, и он мне сказал: “Я не вижу сил победить”. А я ответил: “А я не вижу у него (у противника. — Ред.) сил победить”. Такие нюансы, солдатская психология».
И вот, наконец — май 1945‑го: «На душе полная радость победы, гордость за родной народ, за героическую советскую армию, частицей которой был я сам. В победу я тоже вложил свой ратный труд; мы — дети своего народа». Эту радость и гордость, это чувство единства с народом Глеб Каледа — с детства верующий, православный человек, а с 1972 года тайный священник — пронес через всю свою жизнь.
Глеб Александрович Каледа родился в голодном революционном Петрограде, среди облав и расстрелов. Его отец, Александр Васильевич, происходил из белорусских крестьян (отсюда фамилия), однако, окончив сначала духовную семинарию, а затем Петроградский политехнический институт, стал ученым-экономистом; а мама, Александра Романовна, принадлежала к старинному, с богатой и героической историей дворянскому роду Сульменевых. Дед Глеба Каледы, Роман Петрович Сульменев, был генералом царской армии, в свое время — воспитателем наследника Сербского престола королевича Александра; служил и при советской власти, преподавал топографию на курсах красных командиров в Ленинграде; умер в 1929 году, за год до начала массовых арестов старых военспецов, служивших в РККА.
Из Питера семья переехала в Минск — экономисту Каледе предложили работу в белорусском Центральном статуправлении, а затем в Москву: в ЦСУ «разоблачили» очередную «группу вредителей», и Александру Васильевичу пришлось спасаться от возможного ареста. В Глебе, совсем еще ребенке, ярко проявлялся будущий естествоиспытатель — его интересовали насекомые, растения, камни, свойства окружающих предметов. Но пока он делал свои детские открытия — снаряды ложились буквально вокруг его родителей: то и дело приходили вести об арестах коллег, друзей, родственников. От мальчика никто ничего не скрывал, мама говорила ему все, что думала сама: «Ничего доброго у большевиков не получится: они отвергли Бога, отвергают нравственность». — «А почему нас не арестовывают, мама?» — «Потому что мы недостойны пострадать за Христа». Александра Романовна умерла от скарлатины, когда ее сыну было всего одиннадцать лет: главным сокровищем, которое она ему оставила, была православная вера, так пишет он в своих «Записках».
Близкими друзьями семьи были репрессированные, а ныне прославленные священники Василий Надеждин и Владимир Амбарцумов; дочь последнего, Лидия, после войны стала женой Глеба Каледы, родила ему шестерых детей (о каждом из них нужно рассказывать отдельно) и умерла, пережив его на 16 лет, будучи монахиней Георгией.
После войны Глеб Александрович закончил Московский геологоразведочный институт и стал геологом, одним из виднейших специалистов в области минералогии и литологии. Кандидатская, а затем докторская диссертации, экспедиции, открытия, сотни публикаций, одержимость наукой… которая никогда не вступала ни в какое противоречие с верой, напротив: «Науке жизнь свою отдав,// Тебя я славить захотел.// Открой уста мои, о Боже,// чтоб петь величие Твое» — такие стихи писал профессор Каледа. Симфонии науки и веры посвящена его работа «Библия и наука о сотворении мира». Как ученый, как естествоиспытатель подошел он к проблеме подлинности Туринской плащаницы и доказал эту подлинность.
В марте 1972 года митрополит Иоанн (Вендланд) тайно рукоположил Глеба Александровича во иерея. Почему тайно? Потому что никто не разрешил бы доктору наук, известному в стране ученому стать священником, никто не дал бы Глебу Каледе регистрацию. На долгих 18 лет своего рода катакомбами — тайным храмом — стала одна из комнат в квартире многодетного профессора-геолога. Выход из катакомб состоялся в 1990 году.
С отца Глеба началось в освобожденной Церкви тюремное служение: по благословению Святейшего Патриарха Алексия II он первым из собратий своих переступил порог Бутырской тюрьмы… Но об этой странице его жизни нужно рассказывать отдельно — газетная полоса меня ограничивает. Лучше прочитать книгу отца Глеба «Остановитесь на путях ваших». А заодно и книгу о семье «Домашняя церковь».
В августе 1994 года отец Глеб совершил свою последнюю Литургию — в храме Сергия Радонежского, в Высоко-Петровском монастыре, а в ноябре того же года умер в Боткинской больнице. Он прожил такую жизнь, что у нас всегда будут причины помнить о нем, обращаться к его опыту; одна из этих причин — Великая Победа.
Фото книги — автора
Газета «Православная вера» № 08 (580)