Я не филолог, не литературовед, не литературный критик – мои суждения о литературе обречены на дилетантизм. Однако – не для одних же филологов пишутся книги. Перечитав некоторые произведения из школьной программы, могу дать читателям обоснованный, надеюсь, совет: читайте русскую классику. Она даст вам бесценные уроки христианства.
Да, многие из этих произведений мы в свое время, как говорится, проходили. Но много ли дало нам это «прохождение»? Наша неспособность проникнуть в глубину (неспособность естественная, т.е., возрастная или обусловленная ущербным воспитанием) компенсировалась набором штампованных оценок, вырванных из Белинского либо порожденных классовой идеологией… В зрелом возрасте и при наличии некоторого (пусть сколь угодно несовершенного) религиозного сознания русскую классику необходимо читать заново. Для того, к примеру, чтобы понять: роман Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» — это никакая не «сатира на крепостников-помещиков», а совсем другое. Этот роман преподносился нам как сатирический, «бичующий нравы» — потому, наверное, что обезбоженное сознание не могло отразить его христианской сущности.
«Он опять начал большими шагами ходить по комнате, убиваясь, страдая и не чувствуя, как лицо его покрывается каплями пота.
— Всех простил! — вслух говорил он сам с собою,— не только тех, которые тогда напоили Его оцтом с желчью, но и тех, которые и после, и вот теперь, и впредь, во веки веков будут подносить к Его губам оцет, смешанный с желчью… Ужасно! Ах, это ужасно!
И вдруг остановился перед нею и спросил:
— А ты… Простила?
Вместо ответа она бросилась к нему и крепко его обняла…».
На этой странице «Господ Головлевых» не у одной меня останавливалось сердце. Мы присутствуем при грозном и страшном чуде: луч раскаяния, Божественный луч проникает во тьму кромешную, в душу, казалось бы, давно мертвую и тлетворно смердящую. Трупный запах на страницах чувствуется уже давно, но душа оказывается живою. Порфирий Владимирович Головлев, он же Иудушка и Кровопивушка — семейные прозвища говорят сами за себя — способен к раскаянию. И, что еще более странно — к любви. Мы оказываемся не в последней, но в предпоследней точке жизненного пути Порфирия Головлева. Не там, где «всё», а там, где почти всё. Время израсходовано. Раскаяние пришло поздно. Но оно пришло. И у человека остается еще несколько часов земной жизни. Он их использует. Он идет на могилу им же самим погубленной матери, дабы поклониться и испросить прощения. Он, всю жизнь свою проведший в фарисействе, впервые искренен. Эта искренность как бы вскрывает его, обнаруживая скрытую в нем безмерность — безмерность переживания и раскаяния: он хочет «проститься не так, как обыкновенно прощаются, а пасть на могилу и застыть в воплях агонии». Он выходит из дома в метель в одном халате и не чувствует холода…
Роман Салтыкова-Щедрина — о людях, из жизни которых ушла любовь. «Постылые» дети, выросшие без любви, сами оказались неспособными любить… и неспособными жить. Вместе с любовью у них отняли какой-то важнейший компонент человеческого достоинства — вот почему перед смертью они все похожи на замученных животных. И если мы хотя бы в какой-то мере разделим чувство автора — его страшную жалость к погибающим героям — мы задумаемся о многом и о многих. Мы иначе посмотрим на человека неприятного, недоброго, неинтересного, жалкого, пьющего. Мы, может быть, постараемся даже ему чем-то помочь.
Роман Салтыкова-Щедрина еще и о том, что совесть не есть порождение личности, иначе говоря, не есть черта характера. Совесть имеет запредельную природу, она есть присутствие Бога в человеке, в каждом человеке — но далеко не каждый человек к этому присутствию готов. Как тонки, как психологически верны страницы, на которых Порфирий Владимирович не знает, что делать с внезапно проснувшейся совестью!
В фарисействе главного героя, в его показном благочестии нас приучали видеть исключительно карикатуру на религию, хотя это фарисейство служит в конечном итоге совсем другую службу. При всем непотребстве своей жизни Порфирий Головлев обставлен иконами, он постоянно молится и поминает Творца — к месту, не к месту, так или иначе — но Слово Божье в его жизни присутствует. Год за годом оно падает на совершенно бесплодную, казалось бы, почву — но прорастает наконец совершенно чудесным образом… Не знаю даже, позволительно ли такое произносить, но мне думается, что книга Салтыкова-Щедрина — о том, как сам Христос стучался в черные покосившиеся ворота головлевской усадьбы, стучался долгие годы, Его не впускали, но Он был настойчив, и ворота открылись в конце концов.
***
Вот что я смогла извлечь из произведения, пройденного в школе, прочитав его заново в зрелом возрасте и в ином духовном состоянии. А другие всем, казалось бы, известные, хрестоматийные вещи?.. В пятнадцать лет я скользила глазами по страницам «Героя нашего времени», радуясь, что это, по крайней мере, не скучно: контрабандисты, похищение горской девушки, приключения фаталиста, испытывающего судьбу, дуэль… Я знала, разумеется, что Печорин — «лишний человек», что он надменный, холодный и никого не любит. И это было всё!
А совсем недавно, решив перечитать, вернее, заново прочитать лермонтовскую эпопею, я испытала мощный стресс. Я почувствовала эту бездну, я увидела трагедию человека, убежденного, что «счастье — это насыщенная гордость»; убеждающегося, что гордость ненасытна; осознающего, что гордость выжигает его душу, превращая его в чудовище; способного отнестись к этому процессу критически. Но не способного найти выход. Труп загнанного печоринского коня на горной тропе, увиденный героем на следующий день, указывал на человека, загнавшего себя на гибельной дороге. Но в то же время я знала, что и Печорин, как и персонажи «Господ Головлевых», не покинут Богом, не безнадежен, об этом говорило, например, то, что он двое суток сидел у постели умиравшей Бэлы.
***
Горький парадокс: одно из самых нужных православному христианину произведений создано автором, который сам себя отрезал от Церкви. Я имею в виду «Смерть Ивана Ильича». Вера невозможна без памяти смертной и без христианского понятия о страдании. Главный же герой с рождения принадлежит той культуре, той среде, которая о смерти и страдании не помнит, которая их не принимает, всецело занятая своими ценностями: благополучием, комфортом, успехом.
«Страшный, ужасный акт его умирания, он видел, всеми окружающими его был низведен на степень случайной неприятности, отчасти неприличия (вроде того, как обходятся с человеком, который, войдя в гостиную, распространяет от себя дурной запах)... он видел, что никто не пожалеет его, потому что никто не хочет даже понимать его положения…».
Обреченный страшной болезнью Иван Ильич видит, что его среда, его семья отторгают его, что он не нужен даже близким, что он — помеха их благополучию и комфорту. Его единственным другом становится буфетный мужик Герасим, которому поручено ухаживать за больным. Герасим не говорит мудрых слов, он им не научен; но его культура, крестьянская культура принимает страдание и смерть, не отторгает обреченного.
«Один Герасим не лгал, по всему было видно, что он один понимал, в чем дело и не считал нужным скрывать этого, и просто жалел исчахшего барина. Один раз даже прямо сказал:
— Все умирать будем. Отчего же не потрудиться?».
Толстой не видел выхода, конечно, как и Лермонтов,— какой выход помимо Церкви? Но в его тексте присутствует проблеск: Иван Ильич соглашается исповедаться и после исповеди на какое-то время успокаивается. Примечательно то, что Лев Николаевич при всем его отрицании не смог-таки изобразить исповедь негативно.
Можно было бы поговорить еще о «Капитанской дочке» и «Маленьких трагедиях», о повестях Гоголя, «Обрыве» Гончарова, чеховских «Черном монахе» и «Скрипке Ротшильда»… И даже — еще один парадокс! — об автобиографической трилогии безбожника Горького, всем, казалось бы, известной. Помните бабушку главного героя — Акулину Ивановну? Более светлого, убедительного и вместе с тем трагического образа женщины-христианки не найдешь, пожалуй, и в книгах, написанных верующими. Когда-то я старательно писала сочинение «Образ бабушки в повести Горького»: у Акулины Ивановны, мол, есть большие достоинства, но есть и недостатки, главный недостаток — то, что она религиозна… Зато теперь я могу видеть, какую страшную ошибку сделал главный герой, не принявший бабушкиной веры!
Русская классическая литература — кладезь неисчерпаемый, обо всем здесь не напишешь, и мне остается лишь повторить свой совет: читайте классику!