«Безвременная кончина» часто делает известного человека еще более известным. Про Курта Кобейна, например, слышали все — даже те, кто понятия не имеет о стиле «гранж» и не знает ни одной песни «Нирваны». Сами экс-музыканты группы с прискорбием констатируют, что сегодня ее популярность обусловлена в основном не качеством музыки, а трагической смертью лидера. Трагедию превратили в удачный пиар-ход — это, к сожалению, не редкость. У нас была своя трагедия, но «разрекламировать» ее не удалось — это, конечно, к счастью. А вот то, что почти забытым оказался погибший тогда гений — трагедия, сопоставимая с трагедией его смерти.
Он был гением — этот странный парень с хриплым голосом, с внешностью пэтэушника, с «фирменным» гитарным бренчанием, с не менее «фирменным» позвякиванием висевших на шее колокольчиков и — самое главное! — с удивительной красоты и сложности поэтическими текстами. Этим текстам неуютно только в виде песен — их надо читать, видеть, ощупывать глазами. Но и только на бумаге им одиноко: нужны все-таки его голос и ритм, который задает нехитрый перебор гитарных струн. Его поэзия — поэзия в исконном виде — тех времен еще, когда бродячий автор сам нараспев читал свои стихи, аккомпанируя себе на какой-нибудь пресловутой лире. Или на гуслях. «На гитаре, на гармони, / На полене сучьем, на своих костях»... С поправкой на современные особенности восприятия, наиболее полно, как мне кажется, его поэзия понимается, если не только слушать его песни, но и читать его тексты.
Многие — я надеюсь, что многие — поняли, о ком речь. Об Александре Николаевиче Башлачеве. О СашБаше. О нем сложно писать сейчас. С одной стороны, сложно потому, что еще вроде бы немного времени прошло с 1988 года, когда он погиб, и его творчество не получается пока воспринимать как «чистое искусство» — только как часть пресловутой «перестроечной» культуры. С другой стороны, времени прошло уже слишком много, и кажется, что он, как фигура опять же сугубо «перестроечная», сегодня уже совершенно неактуален — как неактуальны песенки про «гуд бай, Америка» и «мы ждем перемен». Не хочу обидеть ни позднесоветских рокеров, ни их поклонников, сама многое из «тогдашнего» люблю, но Башлачева глупо записывать в рок-музыканты и, тем более, в «идейные вдохновители» и «выразители взглядов». Хотя бы потому, что его поэзия несравнима с тем, что писало большинство «легенд русского рока».
Башлачев был, прежде всего, поэтом. Даже проще: Башлачев был Поэтом. И уже после этого — для особо интересующихся — он был «перестроечным» поэтом. От эпитета «перестроечный» никуда не денешься — значительная часть его текстов изобилует «маркерами времени»: там есть и ненавистные парткомы с «ответственными работниками», и слеты-симпозиумы с «повесткой муторной, как овсяной кисель», и ракета СС-20, и Рейган с Лехом Валенсой, и еще много чего из той эпохи. Да и само то время — с его не сказать чтоб очень легкой руки — для многих осталось навсегда «временем колокольчиков» — то есть безвременьем, где «нам не отлили колокол»: нет одного безоговорочно уважаемого всеми героя-рупора, нет единых для всех идей и целей. Однако привязка ко времени не должна все же становиться определяющим моментом при оценке и интерпретации его творчества и мешать увидеть другие его грани — нельзя же, например, всерьез говорить о Пушкине исключительно как о поэте эпохи Николая I (хотя его «Евгений Онегин» не в последнюю очередь — «энциклопедия русской жизни» того времени).
Башлачев не был героем, «глашатаем поколения» — в отличие от Цоя, например. Он и не мог быть сверхпопулярен — слишком большое усилие над собой должен совершить молодой и по этой причине чаще всего нетерпеливый и бунтарски настроенный слушатель, чтобы не то что понять и прочувствовать, а и просто дослушать до конца звучащие около 20 минут «Егоркину былину» или «Ванюшу».
Героем он не был. Но был творцом, поэтом от Бога. Он «умывал слова, возводя их в приметы». Кажется, что такие тексты можно создавать только сразу, целиком, под влиянием порыва — настолько они цельны:
...Искры самых искренних песен
К нам летят как пепел на плесень.
Вы все между ложкой и ложью —
А мы все между волком и вошью!
<...>
Через пень колоду сдавали
Да окно решеткой крестили.
Вы для нас подковы ковали —
Мы большую цену платили.
Вы снимали с дерева стружку —
Мы пускали корни по новой.
Вы швыряли медну полушку
Да мимо нашей шапки терновой.
А наши беды вам и не снились.
Наши думы вам не икнулись.
Вы б наверняка подавились.
А мы — да ничего, облизнулись!
Лишь печаль — тоска облаками
Над седой лесною страною.
Города цветут синяками,
Да деревни — сыпью чумною.
Кругом — бездорожье-траншеи.
Что, к реке торопимся, братцы?
Стопудовый камень на шее —
Рановато, парни, купаться!..
(«Некому березу заломати»)
Тем удивительнее, что, по свидетельствам друзей, СашБаш писал стихи почти математическим способом — рисуя схемы и строго просчитывая заранее, где какой рифме быть.
Еще одна отличительная черта башлачевской поэзии — ее, скажем так, русская национальность. В его стихах нет и следа «квасного патриотизма», зато есть настоящая любовь к родному языку и традициям. Причем традиции эти Башлачев всегда перерабатывал: старинную поэтическую форму наполнял современным содержанием, распространенные темы рассматривал по-своему, но в результате получались не стилизации под «этнику», а настоящие заклинания, красивая жуть которых еще более усиливается от встроенных в текст современных реалий:
…Как сидит Егор в светлом тереме,
В светлом тереме с занавесками.
С яркой люстрою электрической,
На скамеечке, шитой войлоком,
крытой серебром
Рядом с печкою белой, каменной
Важно жмурится, ловит жар рукой.
На печи его рвань-фуфаечка
Приспособилась, да приладилась
Дрань-ушаночка, да пристроились
Вонь-портяночки в светлом тереме
С яркой люстрою, да с достоинством
Ждет гостей Егор.
<...>
Образа кнутом перекрещены.
—Эх, Егорка ты, сын затрещины!
Эх, Егор, дитя подзатыльника,
Вошь из-под ногтя — в собутыльники.
В кройке кумача с паутиною
Догорай, свеча — хвост с полтиною!
Обколотится сыпь-испарина,
И опять Егор чистым барином
На скамеечке, шитой серебром,
в светлом тереме,
Все беседует с космонавтами,
А целуется — с Терешковою,
С популярными да с актрисами —
Все с амбарными злыми крысами.
То не просто рвань, не фуфаечка,
То душа моя несуразная
Понапрасну вся прокопченная
Нараспашку вся заключенная...
То не просто дрань, не ушаночка,
То судьба моя лопоухая.
Вон — дырявая, болью трачена,
По чужим горбам разбатрачена...
То не просто вонь — вонь кромешная,
То грехи мои, драки-пьяночки...
Говорил Егор, брал портяночки.
Тут и вышел хор да с цыганкою,
Знаменитый хор Дома Радио
Да Центрального телевидения,
Под гуманным встал управлением.
—Вы сыграйте мне песню звонкую!
Разверните марш минометчиков!
Погадай ты мне, тварь певучая,
Очи черные, очи жгучие,
Погадай ты мне по пустой руке,
По пустой руке да по ссадинам,
По мозолям да по живым рубцам...
(«Егоркина былина»)
Стихи Башлачева и в чисто технических средствах очень русские. Их невероятно трудно переводить на другой язык — слишком многое построено на языковой игре. Один из любимых приемов — разрушение фразеологизмов, замена ожидаемого слова на неожиданное: «хлебом с болью», «не в квас, а в кровь», «небо с общину» («Вечный пост»), «как с гуся беда», «ни брюха, ни духа» («Имя имен»), «вкривь да врозь» («Песня ржавой воды», «Имя имен»), «скатертью тревога» («Рождественская»).
И еще о его поэзии: его тексты нередко насыщены религиозными мотивами. Нельзя сказать, что они целиком религиозны; кому-то они могут даже показаться кощунственными:
Засучи мне, Господи, рукава!
Подари мне посох на верный путь!
Я пойду смотреть, как твоя вдова
В кулаке скрутила сухую грудь.
В кулаке скрутила сухую грудь.
Уронила кружево до зари.
Подари мне посох на верный путь!
Отнесу ей постные сухари.
Отнесу ей черные сухари.
Раскрошу, да брошу до самых звезд.
Гори-гори ясно! Гори...
По Руси, по матушке — Вечный пост.
(«Вечный пост»)
Но его вера — искренняя. Как еще можно верить в такие времена, когда «все святые пущены с молотка» («Когда мы вместе»)? Когда душа считается «пережитком»? Когда вокруг — не ад, нет, — пародия на него: Страшный Зуд, Скудный день («Пляши в огне»)?
Ох, держи, а то помру
В остроте момента!
В церкву едут по утру
Все интеллигенты.
Были — к дьякону, к попу ли
Интересовалися.
Сине небо вниз тянули.
Тьфу ты! Надорвалися...
(«Ванюша»)
Его вера — не ортодоксальная, но отчего-то кажется, что в ней больше истинности, чем в речевках современных «православных рокеров»:
И наша правда проста, но ей
не хватит креста
И соломенной веры в «спаси-сохрани».
Ведь святых на Руси — только
знай выноси.
В этом высшая мера. Скоси-схорони.
(«Посошок»)
Его вера — нетрадиционная для Церкви, но традиционная для русских поэтов. У них всегда с Богом особые отношения. Настоящие поэты тем и отличаются от обычных людей, что:
Поэты в миру оставляют великое имя,
Затем, что у всех на уме — у них
на языке.
(«На жизнь поэтов»)
Во всяком случае, не нам их судить. А сами поэты верят, что у них найдутся аргументы в свою защиту на Высшем суде. Например, у Высоцкого:
Мне есть, что спеть, представ перед
Всевышним,
Мне есть, чем оправдаться
перед ним.
У Башлачева:
Отпусти мне грехи! Я не помню
молитв.
Но если хочешь — стихами грехи
замолю.
О близости Башлачева к Высоцкому в свое время писали довольно много. У этих двух поэтов действительно много общих мотивов, например, осмысление своего времени:
У Высоцкого:
Мы тоже дети страшных лет России:
Безвременье вливало водку в нас.
У Башлачева:
А время ловит нас в воде губами
жадными.
Время нас учит пить.
По мотивам песен Владимира Семеновича Башлачев создал свой «Триптих памяти Высоцкого» (или «Слыша Высоцкого»), его считал, как и многие поэты из андеграундно-рокерской среды, своим учителем. Но если Высоцкий был в свое время тем самым «колоколом», любимым «и космонавтами, и шахтерами, и актерами», то Башлачев успел стать только «колокольчиком». И не потому, что не хватило таланта: не хватило времени (когда он ушел, ему было всего 27). Да и выбранная им «андеграундность» сыграла злую шутку: для многих поклонников рок-музыки он слишком элитарен, а те, кто считает себя «интеллектуальной элитой», часто не видят в нем поэта — только рокера.
При разговоре о Башлачеве не получится обойти вниманием тему его самоубийства. Иногда кажется, что он не просто сам добровольно выбрал такой страшный уход, но знал, что именно так все кончится. Но с другой стороны — из тех же текстов можно понять, что он страстно хотел жить дальше:
Мой крест — знак действия,
чтоб голову сложить
За то, что рано умирать
за то, что очень страшно жить
За то, что рано умирать
За то, что очень нужно жить.
(«Когда мы вместе»)
Еще:
Я хочу дожить, хочу увидеть время,
Когда эти песни станут не нужны.
(«На жизнь поэтов»)
Самоубийство — большой грех. Самоубийц не отпевают в церкви. Но:
Отпевайте немых! А я уж сам отпою.
А ты меня не щади — срежь ударом
копья.
Но гляди — на груди повело
полынью.
Расцарапав края, бьется в ране ладья.
(«Посошок»)
Повторюсь, не нам судить поэтов. В любом случае, смерть — это не самое главное:
Ведь совсем неважно, от чего помрешь,
Ведь куда важнее, для чего родился.
(«Как ветра осенние»)
Нам не нужно их судить. Нам нужно их помнить.
Нас забудут — да не скоро,
А когда забудут, я опять вернусь. («Сядем рядом»)
Так возвращайся, Саша. Уже пора.