Многие люди на страницах нашей газеты рассказывали о своем пути к вере. А как это бывает у молодых? Как нынешние двадцатилетние и тридцатилетние находят свою дорогу к храму? Что мешает им переступить порог церкви? Сегодняшний гость нашей постоянной рубрики — аспирантка кафедры истории русской литературы XX века Саратовского государственного университета, молодой поэт Екатерина Федорчук, пытается по-своему ответить на эти вопросы.
Примерно лет в девять-десять меня вдруг со страшной силой посетила мысль, что всякий человек — смертен. То, что это касается и меня тоже, я вдруг впервые отчетливо поняла, испытав настоящий ужас. Наверное, это было первое глубокое религиозное переживание. Как-то мне удалось потом отогнать эту мысль… Но, как мне кажется, у многих именно с этого момента начинается поиск Бога, как внутренней опоры. Не важно, в каком возрасте это приходит.
— Твои школьные годы как раз пришлись на время "перестройки", когда вокруг начали много и открыто говорить о религии. Это как-то повлияло на твое мировоззрение?
— Открытое обсуждение религиозных проблем оказало на меня большое влияние: я просто и безболезненно приняла мысль о том, что Бог есть, и это — Иисус Христос. Но в голове было и немало путаницы. Однажды нас в школе водили на экскурсию в Свято-Троицкий собор, когда мы проходили тему "устройство храма". Но, как я сейчас понимаю, многие вещи нам рассказывали с очень странной точки зрения. Например, говорили, что женщины в храме носят платки для того, чтобы чакру закрыть, и что-то еще в таком же духе.
— Кто-то считает, что в вопросах веры ничему нельзя учить, и нужно ждать, когда "само придет". А ты как думаешь?
— Но ведь всем нам только кажется, что мы до всего доходим сами и один на один решаем вечные вопросы! В университете я попала на курсы английского языка, которые вела женщина, увлеченная "оригинальными" идеями. Это была смесь буддизма, индуизма и теософии. Она с увлечением развивала перед нами свои теории. Надо сказать, что в какой-то момент она казалась мне очень убедительной, справедливой и … утешительной, придающей силу. В частности, с идеей о реинкарнации.
Единственное, что никак не укладывалось у меня в голове и вызывало внутреннее отторжение — это пренебрежительное отношение к христианству, к Христу.
Как теперь понимаю, тогда я прошла по грани: ведь это была очень серьезная обработка сознания!
Но, к счастью, на пятом курсе я познакомилась с замечательным преподавателем и поэтом — Светланой Васильевной Кековой, которая прочитала у нас лекцию о современной поэзии. И это стало для меня настоящим открытием. Как-то я читала о ней статью в журнале "Волга" и почему-то ожидала увидеть некую постмодернистскую, "поэтическую" даму. Светлана Васильевна поразила меня своей серьезностью и простотой, каким-то совершенно особым, ясным взглядом на мир и на природу творчества. Я увидела большого поэта, но при этом — православного, воцерковленного человека, и реально поняла, что русская поэзия вовсе не закончилась "серебряным веком".
Незадолго до этого мы на курсе бурно читали "Мастера и Маргариту" М. Булгакова, "Доктора Живаго" Б. Пастернака, "Сына человеческого" А. Меня и часто приходили к совершенно диким открытиям и умозаключениям, воспринимая библейскую историю на уровне литературного сюжета. Но как-то не доходило, что Христос — это не супергерой, но Бог, который пришел каждого из нас спасти.
Сначала мне хотелось как-то примирить свои "теории" с Православием, но вскоре я поняла, что это — невозможно, и нужно делать выбор.
— Для кого-то это как раз самое трудное — сделать выбор…
— Потому что, когда понимаешь, что Бог есть, и существует много религий, сразу возникает вопрос: а какая из них — истинная? И страшно ошибиться, ведь речь идет о самом главном, о душе… У меня были даже такие сомнения: предположим, что Православие — это истинная религия. Но с какой стати мне так повезло, что я родилась именно в православной стране? Не слишком ли это легко, просто? Осенью 2002 года я приняла для себя решение покреститься, но прежде, чем это произошло, прошло целых два года.
— Что, по-твоему, мешает молодому человеку пойти в храм?
— Больше всего остального — представление о том, что ты этого не достоин, и это место — не для тебя. Ну, и еще — недостаток самых элементарных знаний, информации. Ведь совсем ничего не знаешь: зачем нужно свечки ставить, как войти, где стоять. Например, я не имела никакого представления, что можно подать записочку, чтобы священники помолились за твоих близких.
Никому ведь не хочется выглядеть смешным, нелепым. Разговаривая с ребятами, я вижу, что у многих так, и достаточно вовремя что-то подсказать.
— А как ты смотришь на проблему "церковных бабушек", которым в последнее время сильно достается за то, что они распугивают молодежь в храмах своими назиданиями?
— Да при чем здесь, по большому счету, бабушки? В любом человеке, когда он переступает порог храма, просто начинает говорить то, что мы называем "страхом Божиим". Многие ребята признаются, что в церкви им становится физически плохо, давит "мрачная атмосфера"… Я думаю, что реальное ощущение присутствия высшей силы на первом этапе для всякого человека бывает серьезным испытанием. И ведь это еще даже не понимание своей греховности, а что-то вроде предчувствия, которое может быть новым, пугающим.
А бабушек в храме нужно воспринимать, как проверку на смирение. У нас у всех есть ощущение, что если ты пришел в храм, тебе все за одно это должны сказать спасибо. Я и сама от этого постоянно стараюсь избавиться.
Но по себе знаю, что лучше всего первое время ходить в церковь с кем-нибудь из своих друзей, сверстников, которые подскажут самые элементарные вещи.
— Как прошло твое первое, осознанное посещение церкви?
— В декабре 2003 года я со своим докладом приняла участие в Первых региональных Пименовских чтениях, посвященных памяти Владыки Пимена. И помню, мне было страшно неудобно, что я участвую в таком мероприятии, будучи некрещеным человеком. Особенно сильное смятение испытала во время обеда в трапезной, когда перед обедом все молились и вокруг было много священников. Именно там подруга посоветовала мне сходить на послушание в храм, в Свято-Троицкий собор, и мы договорились пойти туда вместе. Помню, я приехала на час раньше и долго не могла войти в церковь: мне казалось, что я все сделаю не так. Потом пришла подруга, привела меня в храм, показала, как нужно креститься. В трапезной Свято-Троицкого собора мы вместе чистили картошку, лук, занимались совсем простыми вещами.
А через некоторое время мы вместе пошли на "Православные беседы", которые проходят в Троицком соборе, и там, в гуманитарной среде, мне было гораздо проще. По себе знаю, что человеку, далекому от Церкви, бывает неимоверно трудно подойти к священнику, что-то спросить. А здесь мы сидели за одним столом, пили чай, разговаривали.
— И все-таки: почему молодежь тянет в секты? Каков твой вариант ответа?
— Секты сразу предлагают молодым людям бурную деятельность. И иллюзию того, что с приходом к ним ты сразу становишься другим человеком, сам начинаешь активно проповедовать, к примеру, ходить по улицам.
А в церкви у тебя, на первый взгляд, пассивная роль. Должно пройти какое-то время, пока человек начнет ощущать в себе это внутреннее движение. Новоначальные же хотят действовать, что-то делать, и испытывают сильное чувство невостребованности, которое не каждому удается преодолеть.
На мой взгляд, нужно устраивать как можно больше общих мероприятий, где молодые люди чувствовали бы себя уверенно и могли бы реализовать свои способности, жажду общения.
Мне кажется, до сих пор очень сильна именно антицерковная пропаганда. Многие убеждены, что Церковь — это прежде всего политика, а священники на нас нарочно деньги зарабатывают, чтобы покупать себе дорогие машины, сотовые телефоны… Очень трудно прийти к пониманию, что Церковь — это не какие-то "они", а — все мы, единое тело Христово.
— Что ты ждешь от предстоящего Съезда православной молодежи?
— Я до конца не уверена, что меня и саму-то можно в полном смысле считать православной молодежью. Ведь я сама всего два месяца назад покрестилась и живу какими-то толчками, словно между двумя полюсами — смирением и гордыней. Наверное, у меня еще нет той, настоящей любви к Богу, о которой многие говорят. Может быть, страх наказания? Но тоже какой-то примитивный. Бывает, обидев близкого человека, мы потом так переживаем, что ночами не спим. Если бы что-то подобное мы ощущали по отношению к Богу… До этого пока далеко.