13 октября исполнилось 130 лет со дня рождения замечательного русского писателя Саши Черного. Круглая дата — повод поговорить об одной из граней его многообразного творчества: произведениях христианской тематики.
Саша Черный писал сатирические стихи и юмористические рассказы, создал цикл стилизованных под фольклор «Солдатских сказок»; много писал о детях и для детей. До революции он прославился преимущественно как язвительный сатирик, обличавший неустройства русской жизни (или то, что казалось таковым). Причем по своим взглядам был довольно левым. Как и почти вся русская интеллигенция, восторженно встретил Февральскую революцию, тогда еще не поняв, что это — начало конца той России, которую он так любил и которую будет вспоминать с тоской и болью все годы эмигрантского существования. Уже в эмиграции в рассказе «Колбасный оккультизм», пытаясь осмыслить происшедшее, Саша Черный напишет: «Несла наша курица в прошлом золотые яйца; курицу зарезали, яйца разбили, пух по ветру гуляет… А кто ее зарезал, до сих пор на диспутах спорят. Может, интеллигенция, а может, и неграмотные…» Но это — точка зрения персонажа, глуповатого переплетчика. В лирическом стихотворении, открывающем поэтический цикл с красноречивым названием «Русская Помпея», Саша Черный, обращаясь к России, назовет виновных более определенно и не без покаянной интонации: «Прокуроров было слишком много!/ Кто грехов Твоих не осуждал!/ А теперь, когда темна дорога,/ И гудит-ревет девятый вал,/ О Тебе, волнуясь, вспоминаем, –/ Это все, что здесь мы сберегли…/ И встает былое светлым раем,/ Словно детство в солнечной пыли…» Горькую любовь к оставленной Родине, как и многие эмигранты первой волны, Саша Черный пронес через всю жизнь.
На мой взгляд, лучшее в его творчестве — созданные в годы эмиграции смешные и трогательные рассказы и стихи о жизни неприкаянных русских беженцев. И, конечно, особое место занимают произведения о детях и для детей, которые он писал всю жизнь. По воспоминаниям, в нем самом было много детского: не случайно во всех странах, где ему выпало жить, он сразу же находил маленьких друзей. Детские произведения Саши Черного отличаются необыкновенной добротой, которой так не хватает в нашей современной жизни. Написанные без всякой слащавости и скуловоротной дидактики, они и сегодня воспринимаются ребятами на ура. Знаю это по работе в школе, по своим пятиклассникам, с которыми читала на уроках рассказы «Кавказский пленник» и «Игорь-Робинзон». И редко на каком рождественском утреннике не звучит сегодня его очаровательно-трогательное стихотворение «Рождественское», начинающееся словами: «В яслях спал на свежем сене/ Тихий крошечный Христос./ Месяц, вынырнув из тени,/ Гладил лён Его волос…»
Есть у него и незаконченный (помешала смерть) цикл «Библейские сказки», представляющий собой как бы вариации на темы некоторых библейских сюжетов. Сказки предназначены для совсем маленьких детей, и известные события пересказаны в них так, чтобы приблизить их к слушателям, сделать более понятными. Вот великий пророк Моисей. Когда он был маленьким, рассказывает Саша Черный, он никогда не улыбался. Почему? Да потому, что его разлучили с мамой, а без мамы малышу какая жизнь? Вам говорили, что другой пророк, Елисей, приказал медведицам растерзать насмехавшихся над ним ребят? Нет, дело было не совсем так. Елисей был добрый старик, он приказал медведице только пугнуть детей, чтобы не дразнились, и медведица тоже была хорошая, и принесла потом соты дикого меда. Апокрифы, скажет кто-то. Но попробуйте без такой «апокрифической» адаптации объяснить малышам историю Елисея…
В какой мере можно говорить о Саше Черном как о христианине? Вопрос непростой. У нас нет прямых свидетельств того, насколько воцерковленным человеком он был. Его крестили в девятилетнем возрасте по желанию отца, так как из-за процентной нормы он не проходил в государственную гимназию (в частных гимназиях процентной нормы не было, но туда отец маленького Сашу отдавать по каким-то причинам не хотел). На некоторых сайтах в Интернете утверждается, что, поскольку Крещение было осуществлено из прагматических соображений, говорить о какой-либо православности Саши Черного нельзя, да и произведений с христианскими мотивами у него нет. Ой ли? А кто же написал в 1920 году чудесное «Рождественское»? Приемный отец будущего писателя Роше был убежденным монархистом, человеком консервативных убеждений. Наверняка в его доме подросток соприкасался и с молитвенным обиходом, и с православными обычаями. Не случайно в рассказе «Сырная пасха» так аппетитно и со знанием дела описан роскошный праздничный стол, за который садились после пасхальной заутрени. (Сам рассказ — юмористический, и в центре внимания здесь не праздник как таковой, а предпраздничная суета и своеобразное соперничество мужа и жены в этих хлопотах.) И если в доме приемного отца-христианина Саша (тогда еще Гликберг, а не Черный) нашел тепло и уют, которых не обрел в родном жилище, могло ли Православие не оставить след в его душе? Главное же в том, что лучшие его произведения — христианские по духу, потому что пронизаны добротой и любовью к людям.
Есть у Саши Черного и «взрослые» стихи, где звучит имя Христа. Пройдя Первую мировую войну в качестве санитара, насмотревшись на людские страдания, ежедневно видя вблизи окровавленную человеческую плоть, умирающих, он воспринимал войну с пацифистских позиций. И в стихотворении «Легенда», написанном в эмиграции, повествуется, как «на Пасху, на самом рассвете» между окопами враждующих армий проходит «одинокий Христос»: «Но никто не узнал, не поверил виденью:/ С криком вскинулись стаи ворон,/ Злые пули дождем над святою мишенью/ Засвистали с обеих сторон…» Напишет ли так человек, равнодушный к имени Христову? Злоба настолько ослепила людей, что они забыли о Христе, не способны ощутить пасхальную радость,— вот в чем горький смысл стихотворения.
Пасхальная тема звучит и в детских произведениях. В рассказе «Пасхальный визит» живущая в Риме маленькая русская девочка Нина берет несколько крашеных яиц, кусок кулича и идет в зоопарк поздравлять… медведя. Ей хочется, чтобы и у зверя в этот день был праздник. Медведь съел яйца, «куличом закусил и приложил лапу ко лбу, точно под козырек взял. Это он всегда делал, когда был чем-нибудь очень доволен. Нина в ответ на доброе приветствие зверя показала ему пустую сумочку и ответила странным русским словом, которое ей сегодня мать подсказала: “Воистину, воистину!..”» Девочка особенно жалеет доброго медведя потому, что он тоже русский (сторож сказал ей, что медведя привезли с Урала) и «ему очень скучно, никто его не понимает. Тигра вон как хорошо устроили, а медведя в клетку. За что?».
Очень русским и очень добрым был и замечательный писатель Саша Черный. Умер он, помогая ближним,— вызвался добровольцем тушить лесной пожар (частое на юге Франции бедствие) и, вернувшись домой, скончался от сердечного приступа. Говорят, его любимый песик фокстерьер Микки, которому он посвятил одну из самых светлых и улыбчивых своих книг («Дневник фокса Микки»), лег ему на грудь и умер от разрыва сердца.
Похороненный в далеком Провансе, Саша Черный вернулся на Родину своими прекрасными произведениями.
Саша Черный (Александр Михайлович Гликберг) родился в Одессе в семье провизора. Обстановка в семье была такая, что в 15 лет мальчик убежал из дома, как ранее — его старший брат. Оказавшись в Петербурге без средств к существованию, «блудный сын» тщетно молил близких о помощи: жестокосердные родители хранили молчание. О судьбе несчастного подростка написала одна газета. Так о нем узнал высокопоставленный житомирский чиновник и известный филантроп Константин Константинович Роше, взявший его в свой дом в качестве воспитанника. Роше увлекался поэзией, и именно он дал будущему писателю первые уроки стихосложения, но главное, как пишет один из биографов Саши Черного, уроки человеческой доброты и порядочности. С 1905 года Саша Черный начинает печататься и сразу завоевывает читательское признание. В 1910-е годы он был одним из самых известных в России сатириков. После революции эмигрировал, жил в Литве, Германии, Италии, с 1924 года — во Франции. Здесь, на юге, в местечке Ла Фавьер (Прованс), он и умер 5 августа 1932 года, оплаканный всей русской диаспорой (даже желчный Владимир Набоков нашел теплые слова для некролога).