Священник, возвращаясь из командировки, случайно оказался в одном купе с психологом Эрастом Вачнадзе, которого он несколько раз видел в Сионском соборе во время богослужений. Между ними завязался разговор о том, могут ли взаимодействовать между собой религия и психология.
Священник сказал: «Я отношусь к такой возможности весьма скептически. Психология, прежде всего, экспериментальная наука, основанная на наблюдениях за поведением человека, то есть за психической жизнью, которая обнаруживается при контакте с внешней средой. В поле экспериментов входит также наблюдение экспериментатора над самим собой. Необходимо учитывать, что в психологии отсутствует главное – понятие о душе как субстанции, и наблюдения сводятся к изучению психических процессов: реакций, свойств, способностей и т.д. и к нахождению между ними определенных устойчивых взаимоотношений. Психология не может дать не только понятия о душе, но даже определить некий эталон нормального человека, как бы образец гармонии его психических сил. Разнообразие человеческих индивидуальностей, несовпадение характеров, то есть устойчивых реакций, не дает возможность психологу провести границу между правильным и неправильным поведением человека, между нормальным и болезненным состоянием его психики. Это отсутствие адекватности ведет к тому, что психологи произвольно делят людей на какие-то группы и типы, между которыми размыты границы. Вам вряд ли будет легко ответить на вопросы: где кончается психология и начинается патопсихология, как оценивает психология религию, как характеризует само религиозное чувство или его отсутствие. Вера и атеизм это как бы два полярных состояния: какое же из них патологическое и какое нормальное?»
Психолог ответил: «Хотя наша наука эмпирична, но как ни странно, среди психологов больше верующих, чем среди других профессий. Может быть, как раз тайна человеческого существа, невозможность расшифровать деятельность человеческого сознания и привязать ее к клеткам головного мозга, вызывает у психологов постоянное чувство, что теоретизируя свои наблюдения или пользуясь классическими трудами, они, в сущности говоря, стоят перед закрытой дверью. Я согласен с вами, что психология не дает прямого ответа насчет существования души – это область веры, но она, более чем другая наука показывает противоречие и бессилие материалистических концепций. Что касается меня, то я воспитан в христианстве, а наука идет как бы параллельно с моей верой, не поддерживая ее, и не противостоя ей. Это словно две линии, не пересекающиеся одна с другой. Однако, как я сказал, психология более наглядно, чем другие науки, свидетельствует о человеческой психике, как о поразительном и необъяснимом явлении. Возьмем пример академика Павлова: в своей личной жизни он был верующим, даже ктитором храма, а как ученый стоял на позитивистских позициях. Вообще, психология рассматривает религию как особую эмпирику, то есть она не берется решать вопросы мировоззренческого характера, а имеет дело с определенными религиозными переживаниями. Но когда она хочет объяснить эти переживания на основе своих возможностей и своей методологии, то получается какая-то чудовищная несуразность, не меньше той, когда физиологию хотели объяснить законами механики. Пожалуй, наиболее честным в этом отношении был американский психолог Джемс, который описал состояния и чувства людей, охваченных религиозными идеями, при этом руководствуясь свидетельством этих же самих лиц. Его описания религиозных состояний похожи на протокольные записи; при этом он избегает каких либо обобщений и личных интерпретаций. Свою книгу он назвал «Многообразие религиозного опыта», что по сути дела означает несводимость его к какой нибудь психологической модели. При этом Джемс делает, на мой взгляд, правильный вывод, именно правильный с позиции психолога. Он говорит что, как современная ему физика открыла новые емкости и возможности материи, изменив взгляд на саму структуру вещества и физические закономерности, - так психология должна признать существование неведомых ей потенциальных возможностей человеческой психики, которые откроют новые горизонты для этой науки. То есть, будучи позитивистом-прагматиком, он признал поражение психологии в попытках объяснить феномен религии».
Священник заметил: «Я хотел бы обратить ваше внимание еще на один фактор. Психология как наука рассматривает только то, что подлежит объективному наблюдению и может быть повторено в эксперименте, поэтому она игнорирует метафизический мир. А между тем, без учета влияния этого мира на человека невозможно понять переживания и мотивацию его поступков. Человек стоит как бы на перекрестке действий добрых и злых сил. Если смотреть на человеческую психику в ее взаимодействии с внешней средой как на некую систему, то мы должны прийти к выводу, что эта система непредсказуема, импульсивна и непостоянна».
Психолог ответил: «Замкнутых и закрытых систем вообще не существует, это только абстракция. Однако психологи действительно игнорируют импульсы, идущие из метафизического мира и пробуют объяснить их наследственностью, впечатлениями детства, противоречием между желанием и долгом, заторможенностью чувств и т.д.
Священник сказал: «Религия это осуществление гармонии между душой человека и Божеством. Это связь конечного с Бесконечным. Но религиозный опыт включает в себя не только встречу с Богом, но возможность встречи с демоническим миром. Поэтому мы четко различаем истинную религию – как путь к Богу от ложных религий – как путей, уводящих человека от Бога в область духовных иллюзий – «агрессивной пустоты». Учтите, что под словом религия я понимаю Православие».
Психолог ответил: «У меня две специальности. Я преподаю психологию искусства, а также являюсь практикующим врачом – психиатром. Мне часто приходится общаться с душевнобольными и здесь меня поражает мое собственное состояние: я сам испытываю влияние темной силы. Я не только чувствую ее присутствие в больнице для умалишенных, но гнет этой силы на себе самом, будто я нахожусь в инфекционном отделении, и вирусы болезни заражают мой организм: это вирусы безумия, которые я еще могу контролировать. По моему убеждению, многие психические заболевания это одержимость, перед которой медицина бессильна. У меня периодически бывают состояния мучительных депрессий. В это время я не могу общаться ни с кем. Я переживаю их, как больной переживает кризис. У нас дома есть икона великомученика Пантелеимона; я молюсь перед ней, зажигаю свечи и чувствую веяние светлой силы, которая как лучи исходят от образа святого Пантелеимона. Те демонические состояния, которые я переживал и спонтанно переживаю, нельзя объяснить психической нагрузкой, стремлением добровольно принять ментальную модель безумия, чтобы найти общий язык с больным, ни картинами безумия, которые наслаиваются в памяти души. Нет, здесь другое. Само место, где находятся душевнобольные, как будто заселено невидимыми темными существами. Я чувствую, что вступаю в какой-то круг, где господствуют эти силы, переступаю какую-то границу и ощущаю их влияние непосредственно, как человек ощущает тяжесть, положенную ему на плечи. Эти миазмы духовного мира словно сосредоточились в пространстве домов для умалишенных, похожих на духовные лепрозории. Некоторые из больных вызывают у меня жалость и даже любовь. Но почти все они аутичны. Они погружены сами в себя, они одиноки, у них нет близких. Болезнь поражает не только их сознание, но, прежде всего, их сердце: безумные теряют способность любить».
Психолог продолжал: «Я убедился, что главным фактором в лечении душевнобольных, если это можно назвать лечением, а не временным облегчением, является личность самого врача. Если в сердце у него есть добро и сострадание к больным, то они как будто на время пробуждаются от какого-то тягостного сна, ведут себя тихо и более скромно. Лекарственные препараты это только удерживающая веревка. Раньше буйных больных заковывали в цепи, теперь им дают седативные средства, что в сущности одно и тоже. Иногда я пробовал входить в палату, внутренне читая молитву, – несколько молитв я знаю наизусть, – и я видел, что они испытывают непонятную для них силу молитвы, даже такого слабого христианина как я. Большинство из них проявляли беспокойство и тревогу, а некоторые даже грозили удушить меня, если я не перестану их мучить; но потом настроение у них изменялось, как будто луч солнца проникал в палату. Все это нельзя описать словами, нужно видеть их лица, особенно глаза: в них явственно как на картине отражена ненависть демонической силы к словам молитвы. Многие из моих коллег также жалуются на хроническую усталость и утомление. Они чувствуют тяжесть самой атмосферы психиатрической больницы, но не могут объяснить этого. Надо сказать, что часть врачей и служащего персонала со временем начинают проявлять странности, а некоторые – явно патологические отклонения. Про одного известного психиатра шутили, что когда он говорит с пациентом, то нельзя понять, кто из них здоров и кто больной».
Священник спросил: «А почему вы избрали такую трудную профессию, и не хотите ли переменить ее?».
Психолог ответил: «Иногда мне хочется стать иеромонахом. Мне кажется, что это сняло бы многие мои внутренние противоречия и сложности. Кроме того, думаю, что мог бы больше помочь людям. Я хотел быть именно иеромонахом и служить в каком нибудь маленьком храме. Свою жизнь я прожил холостяком; в доме мне помогает сестра, которая рано овдовела. Но я чувствую, что еще не готов посвятить свою жизнь церкви.
Кроме того, если я приму сан, то меня не оставят в покое, а захотят сделать архиереем, и я опять должен буду общаться с обществом, хотя живущим по другую сторону стены психиатрической больницы, но с обществом, где я еще меньше найду себя, чем среди безумных».
Священник спросил: «Я не вполне понимаю вас, особенно последнюю фразу».
Тот ответил: «От душевнобольных я не требую ничего, а только даю им. А если стану архиереем, то моим долгом будет не только давать, но и требовать, чтобы люди отдавали Богу то, что принадлежит Ему. Так что я потеряю даже ту свободу, которую имею в общении с больными, и попаду в ситуацию неизбежных компромиссов и конфликтов.
Теперь я хочу ответить на ваш вопрос, почему я избрал профессию психиатра. Мне было жаль этих людей, которые стали как бы кастой париев в нашем обществе. Кроме того, на них смотрят как на полулюдей – полуживотных. Сумасшедший это тот, кто когда-то был человеком. Но меня привлекло еще другое: мне хотелось проникнуть в мир душевнобольных, который представлялся мне каким-то сказочным, таинственным миром. Иногда мне казалось, что болезнь для этих людей убежище. Это как бы отчаянный прыжок из жестокого мира – которого не приняли они, и который не принял их – в свою болезнь. Иногда мне казалось, что сознание человека не могло выдержать нагрузок и противоречий, которые раздирали его, и инстинкт самосохранения выключил свет сознания, чтобы человек не погиб, а пожил хотя бы во тьме. Но я увидел другое: здесь или органическое поражение самого инструмента познания, которое нельзя восстановить, будто в клавишах рояли порваны и перепутаны струны и вместо мелодии получается какофония, или же, явное воздействие темных сил. Я увидел, что эмоциональный и ментальный мир душевнобольных очень беден и скуден. Душевнобольные теряют не только любовь, но чувство стыдливости. Это нельзя объяснить только расторможенными инстинктами, здесь еще другое: демоническое влечение, которое в женских отделениях проявляется в еще большей степени, чем у мужчин. Никакого нового мира я не нашел у душевнобольных, а только деградацию и потерю. Но надо сказать, что они вовсе не идиоты. Когда им нужно добиться какой нибудь цели, то они проявляют хитрость, как настоящие артисты, и еще какую- то изобретательность, прикрытую лживостью. Это также доказывает демоническое влияние, которым подвергнуты эти люди. Но как я сказал, мне жаль их, а к некоторым я испытываю даже симпатию. Я исхожу из такой мысли: кто-то должен служить им; почему другой, а не я?»
Священник спросил: «А вы чувствуете, хотя бы по временам, удовлетворение своей работой?»
Психолог ответил: «Откровенно говоря, нет, так как не вижу прочных результатов. Иногда кажется, что человек вышел из состояния безумия, он реабилитирован, возвращается в мир, занимается работой. Его родные рады, что к ним возвратился близкий человек, как будто встал из могилы. Но неожиданно оказывается, что его соединяла с миром какая-то тонкая нить, какой-то просвет сознания, и вдруг эта нить рвется и человек снова падает во тьму своего прежнего безумия, как будто ему надоело быт в гостях и он спешит домой».
Священник заметил: «Вы хотите сказать, что он, будучи в гостях, неожиданно посмотрел на часы и воскликнул: «Мне пора, меня ждет мой хозяин». Я думаю и, кажется, вы согласны с этим, что от безумия может освободить человека только та сила, которая сильнее демонической – благодать Божия. В древней Церкви практиковалась вычитка бесноватых. Но для этого священник должен быть аскетом. Я даже скажу больше: только святость может изгнать демона. Но, все-таки, даже молитва грешного священнослужителя приносит облегчение».
Психолог спросил: «А вы сами не занимались экзорцизмом?»
Священник ответил: «В своей молодости несколько раз я отчитывал одержимых демонами, но после этого испытал такие жестокие искушения и болезни, что мой духовный отец запретил мне продолжать вычитку. Но я хотел бы перейти к другой теме. Вы говорили о психологии искусства. А что может дать искусство для психиатрии?»
Психолог ответил: «Это очень интересная тема. Я изучаю творчество душевнобольных в начальной стадии их болезни, особенно творчество шизофреников и эпилептиков. Я даю им бумагу и карандаш и предлагаю нарисовать, то есть выразить в зрительных образах то, что они чувствуют, переживают или представляют. У эпилептиков я обнаружил более тщательную, я бы сказал кропотливую вырисовку каждой детали при отсутствии общей композиции. Это говорит об обмельчании их умственного кругозора и сосредоточении на второстепенном, или же о неумении отделить главное от ненужного. У шизофреника другая картина: там сохраняется композиция, но детали изуродованы и смешаны; их рисунки похожи на картины современных сюрреалистов. Я помню, как вернувшись из поездки в Англию я привез подаренный мне альбом с рисунками Дали и его эпигонов. Эти картины похожи на рисунки страдающих шизофренией. Хотя здесь искусственное безумие, однако присутствует тот же самый демонический дух. Этот альбом у меня конфисковали на таможне, обвинив, что я ввожу в страну антисоветскую литературу. Я взял в министерстве культуры справку о том, что работаю над темой «Творчество душевнобольных» и конфискованная книга является для меня пособием. Но, к сожалению, я не знал, что надо было потребовать в таможне справку о конфискации книги. Я не получил никакого ответа – наверно продали за хорошую цену моего Дали».
Психолог продолжал: «Я решил произвести такой эксперимент: попробовать лечить посредством искусства. Если болезнь выражает себя в рисунке или звуковых гаммах, то может быть надо попытаться привлечь больного к копированию высоких произведений искусства, по возможности лишенных страстности, как например картины Шишкина, Левитана или Поленова. Я как бы хотел этим преобразовать хаос безумия в гармонию, но пока не добился результатов. Они начинали с копировки, но затем отключались от образца и опять отражали на бумаге то, что мы называем подсознанием. «Сосновый бор» превращался у них в какие-то изломленные линии, ведущие в разные стороны или переплетенные друг с другом. Тогда одному больному, по профессии художнику, я дал задание написать икону, вернее перерисовать ее. Он охотно согласился…»
…Резкий толчок вагона возвестил нам, что поезд прибыл на станцию, как будто корабль причалил к пристани. Психолог прервал речь на половине фразы, подхватил небольшой саквояж и, попрощавшись со мной, поспешил к выходу.