От редакции. Прошло два года с момента объединения Русской Православной Церкви Зарубежом и в Отечестве. Хочется верить, что литургическое общение уврачевало многие раны, нанесенные трагическими событиями ХХ столетия.
Однако приходится признать, что мы по-прежнему мало знаем о жизни русских людей, оказавшихся на чужбине. «Первая волна эмиграции», «вторая», «третья» волна — уже устоявшиеся понятия. Но многие люди старшего поколения, вынужденные в свое время покинуть родину, никогда не считали себя эмигрантами, а называли себя беженцами, изгнанниками. Их судьбы сложились по-разному, но было в них то общее, благодаря которому возникло уникальное явление в мировой культурной, политической, общественной жизни, имя которому — Русское Зарубежье. На чужой земле русские люди не только сохранили свою национальную идентичность, свою культуру, но и приумножили культурное достояние России и познакомили с ним весь остальной мир. Основой же, стержнем этого единства была и остается православная вера, Православная Церковь. «Мы потеряли земное Отечество, но обрели Отечество Небесное», «пережили воскресение души» — эти слова верующих русских людей очень верно отражают роль Православия в их жизни.
Эмиграция бережно сохраняла «Россию, которую мы потеряли». Зарубежная Православная Церковь хранила лучшие традиции дореволюционной церковной жизни, которые путем страшных гонений новая власть стремилась истребить в Отечестве. Мы же сейчас очень многое вынуждены начинать сначала, открывать для себя заново. Поэтому сегодня так интересен опыт Русской Православной Церкви Зарубежом. Ведь, несмотря на различия, мы, православные люди, остаемся единым Телом Христовым, Церковью, которую, по слову Спасителя, врата ада не одолеют (Мф. 16, 18) до конца времен.
Память
Моя тезка с другой стороны земного шара сама подошла ко мне на одной из конференций: «Вы интересовались тем, как сохраняются традиции в эмиграции? Я могла бы рассказать!».
Моя собеседница — Наталья Никитична Зеленская, преподаватель Университета штата Мэриленд и аспирант Северо-Западного университета (штат Иллинойс). Удивительным образом в ней сочетаются живость, открытость, какой-то чисто американский enthusiasm — и элегантная простота, которой мы любуемся на дореволюционных фотографиях. Это неудивительно: потомки русских эмигрантов обычно связаны с Россией множеством невидимых нитей. Прежде всего тем, что в их семьях бережно сохраняется память о старших родственниках, о своем роде.
— Моя бабушка с маминой стороны, Наталья Кристофович — из рода Нелидовых. В XIV веке их предки были приглашены из Литвы, чтобы воевать на стороне князя Дмитрия Донского в Куликовской битве. Семья была вписана в Бархатную книгу дворянства. До революции жили в Петербурге. Бабушкин отец был офицером Русского флота. После революции семья эвакуировалась с Белой Армией на транспортном корабле «Шипка» и поселилась в своем имении в Польше. Моя бабушка там и родилась, и счастливо прожила 12 лет. Во время войны, точно зная, что прадедушка заочно приговорен Советами к ссылке в Сибирь, решили уехать дальше на запад. Миновали Дрезден в день его бомбежки. Остановились в пригороде, а утром пепел лежал на земле до колен…
Предками дедушки, Евгения Кристофовича, с одной стороны были московские дворяне, а с другой — купцы-старообрядцы из Костромы. Во время первой мировой войны их семья устроила в своем доме больницу для обыкновенных солдат, не офицеров, потому что именно солдаты больше всего нуждались помощи.
Другой мой дедушка, Павел Зеленский, родился в 1907 году в офицерской семье, учился в кадетском корпусе. Когда ему было 10 лет, корпус закрыли и заставили детей самих добираться к родителям. Просто ужас, это же были маленькие мальчики! Он оказался в Загребе, окончил университет, работал инженером. Говорят, он был храбрым, веселым, добрым человеком, любил петь. Но до конца жизни не мог примириться с существованием Советского Союза.
Храм — главное, что связывает
— Я не могу говорить за всех эмигрантов, но мне кажется, что храм — самое главное, что связывает русских людей, оказавшихся за рубежом, — говорит Наталья, отвечая на мой вопрос о значении храма и приходской жизни для эмиграции.— Все мероприятия эмигрантов организуются вокруг церкви: лекции, благотворительные базары, балы, по праздникам — пельмени, блины, чай. Мы, дети, каждую неделю ходили в церковь по воскресеньям, а по субботам — в русскую приходскую школу, участвовали в скаутских сборах и походах. Это имело большое влияние на мое самоопределение. Те, которые отпали от церкви, уже не участвуют обычно и в жизни эмигрантской общины. И, наоборот, благодаря сборам, балам, молодежным съездам русская молодежь знает друг друга, даже если мы живем в разных концах Америки.
… Это не та Россия!
Благодаря скаутской организации Наталья впервые приехала в Россию, в лагерь «разведчиков», организованный в Анапе, на Черном море. На дворе был 1994 год. По тому, как Наталья подбирает слова, заметно, что разочарование в то время 17-летней «русской американки» было очень сильным:
— Мне было трудно. Это было не то, что я ожидала. Люди пережили тогда очень многое и, мне кажется, им было тогда очень трудно жить. Семья, которая нас приняла, все, что имела, отдавала нам, накрывая на стол … А на улице — совсем другое. Там я тогда теплоты не видела.
Наверное, для нас Россия, особенно для моего поколения,— это очень абстрактная вещь. В чем она, сказать очень трудно. Если бы можно было спросить моих бабушек и дедушек, у них был бы совсем другой ответ. А для меня лично Россия, русскость — это семейное что-то, что трудно выразить словами. Это к бабушке и дедушке ходить, это Русская Православная Церковь. Еще — русский язык, литература, знаменитые писатели, балы…
Америка — это место, где я чувствую себя дома. Но когда мы встречаемся с другими русскими, то есть американцами русского происхождения, между нами возникает какая-то связь сразу. Не могу это объяснить, но это есть. Мы поем вместе русские песни, часто уже не понимая слов.
Православие в Америке — не «церковь эмигрантов»
Мы возвращаемся к разговору о том, что жизнь семей, стремящихся сохранить русскость в Америке, неразрывно связана с православным храмом. Но, к сожалению, общинная, приходская жизнь — вовсе не показатель глубокой религиозности. Современное общество, весь окружающий мир к верующим не враждебен, но совершенно равнодушен, и эта холодность заразительна.
— Я поняла за последние несколько лет,— рассказывает Наталья,— что быть православной для меня — больше не национальная, как было раньше, а именно религиозная идентификация. Меня крестили, когда я была младенцем, и я всю жизнь ходила в церковь. И всегда это была связь, прежде всего, с русской культурой. А с тех пор, как я вышла замуж за американца, и он тоже перешел в Православие, мое отношение к вере стало более глубоким.
Мой муж Джаред Брюэр был протестантом из Техаса. Когда мы начали встречаться, он никогда и не слышал о Православии. Но ему очень служба понравилась, и он стал читать — и святых отцов, и книги протопресвитера Александра Шмемана. И увидел, что наша вера необычайно богата. Четыре года он был оглашенным, пока священник не решил, что он готов перейти полностью в Православие. И сейчас он — регент!
Мы прихожане Свято-Иоанно-Предтеченского собора в Вашингтоне. Там служат настоятель — протоиерей Виктор Потапов и священник англоязычной части прихода — отец Джон (Иоанн) Джонсон. Церковь стала очень большой частью нашей жизни. Еженедельно ходим на службу и на спевки. Но сейчас вместе с мужем я стала ходить на англоязычную службу, потому что лучше понимаю ее,— завершает свой рассказ Наталья.
Приход Русской Церкви в Вашингтоне был основан святителем Иоанном Шанхайским в сентябре 1949 г. Сегодня здесь служат на славянском и английском языке. Обычно это две разные службы, следующие друг за другом. Служить на английском здесь стали не столько потому, что отдаленные потомки русских эмигрантов с трудом воспринимают церковнославянский язык, но и потому, что растет число новообращенных христиан-американцев. Православие — живая вера, Церковь, для которой, по слову Апостола, нет ни Еллина, ни Иудея (Кол. 3, 11), в которой действует Бог.
Россия, которую мы…
Когда мои вопросы закончились, Наталья, которая готовит диссертацию о роли русской эмиграции в Америке, взяла небольшое «встречное» интервью у меня: имело ли на меня влияние творчество эмигрантов? Да, огромное — прежде всего, русских писателей Бориса Зайцева, Бориса Ширяева, Ивана Бунина, «возвращение» которых в Россию пришлось на время моей юности. Без их книг я, наверное, была бы другой. Они, кстати, очень помогли мне прийти в Церковь…
В начале 1990-х, благодаря названию известного фильма, появилось устойчивое выражение: «Россия, которую мы потеряли». Что это за страна, которую помнят, любят, ищут люди, живущие по обеим сторонам земного шара? Наверное, это идеальный образ православной страны. И пока мы верим в Бога и пытаемся строить жизнь по Его заповедям, мы остаемся ее гражданами.
Журнал «Православие и современность» № 10 (26), 2009 г.