— А не грех молиться краткой молитвой, если нету времени?
Отец Алексий: Если не регулярно, то не грех.
— А не введи нас во искушение — ведь можно понять так, что Бог посылает нам искушение?
Отец Алексий: Посылает — в несении нашего креста, в несении болезней...
— То есть не введи...
Отец Алексий: То есть мы не должны войти в него как в погибель для души… Даже у преподобного Сергия пишется монастырской братии: "братья, злато огнем искушается", то есть переплавляется золото в огненном горниле.
— А когда человек бесстрастный, не привязывается к мирскому, это приветствуется. А окамененное нечувствие — это когда настолько бесстрастный…
Отец Алексий: Нет, окамененное нечувствие — это не бесстрастие, а бесчувствие, это разные вещи. Бесстрастие — это очищенные чувства, чувства, не прираженные грехом. У Бога есть чувства?
— Конечно, есть…
Отец Алексий: Вся полнота чувств. Любовь — чувство... И поэтому когда мы говорим, что человек бесчувственен, это значит что его чувства настолько поражены грехом, что превратились в камень... А бесстрастие - это очень активное состояние любви.
— Значит, чувство — помеха?
Отец Алексий: Нет, чувство не помеха, Господь, когда Лазарь умер, прослезился...
— А вы говорили — полагаться на Господа, как Авраам...
Отец Алексий: А вы думаете, Авраам как камень шел?
— Нет, но Господь его руку удержал... но ведь бывает, что люди так боятся земных неприятностей, что приходят к бесстрастности: ничего тебя не трогает, ничего тебя не пугает, не огорчает, даже не личное, а по отношению к ближним — раз Господь так решил, Он так сделает, Бог дал — Бог взял...
Отец Алексий: Нет, это другое, это бесстрастие йогов.
— Нет, просто вера во Христа может довести до смерти души.
— Не может она до этого довести!
Отец Алексий: Вера доводит до жизни души. Вы неправильно понимаете бесстрастие. Человек может испытывать радость, гнев, скорбь — бесстрастно. Когда человек бесстрастен, когда его ничего не возмущает, это хорошо, потому что у слова возмущение корень муть. Когда нас что-то возмущает, это значит, что мы в тумане и поэтому не можем принять правильного решения. А когда человек бесстрастен, то есть невозмутим, он очень хорошо может слышать голос Божий, который идет через чувства, и тогда он может правильно поступить, помогая ближнему, совершить подвиг во спасение души, не ломая вокруг себя ничего, не руша. Мне кажется, что бесстрастный человек как раз более уязвим скорбями мира сего. Скажем, преподобный Силуан Афонский был бесстрастен, но не мог не плакать о мире, не молиться "до крови", — он говорил, "молиться значит кровь проливать", — о тех людях, которые погибают. Любовь в нем была как открытая рана. Он прошел через очень большие искушения, прежде чем это произошло... Бесчувствие — это как раз состояние очень страстной души, — но мы же и молимся о страсти бесстрастной...
— Ну, а христианская философия — она же как бы констатация человеческого бессилия?
Отец Алексий: То есть?.. Например?
— Ну, если не можешь утвердить свою волю в ближайшем окружении, то смирись и тебе будет проще...
Отец Алексий: Нет, нет, воли своей не надо утверждать ни при каких условиях, ни в каком окружении. Просто сейчас сформировалась такая ложнохристианская позиция... Мы все называем искушением, у нас появился христианский жаргон: искушение, смирение, — бросаемся словами... Авва Дорофей это называет смиреннословием, - не смиренномудрием, а смиреннословием. Или вот спаси Господи говорим...
— А как? А можно спасибо говорить?
Отец Алексий: Можно. И благодарю вас можно. Это спаси Господи уже жаргоном стало... Понимаете, нам стало очень удобно жить... Вот сбежали с уроков четыре ученика и забрались в компьютерный класс; их обнаружили — и они все стали врать. Им говорят: ребята, только не врите. А они как один врут, выкручиваются… один — сын учителя, другой — алтарник… ну, вообще хорошие ребята, кто ж не прогуливал уроки — все прогуливали... Вызвали их родителей — за их вранье. И одна из мамаш начала говорить: "Но вы же понимаете, это же был такой день — Марии Египетской!". Мария Египетская ей виновата. Искушение же! дети не справились с искушением! Был такой день... А другая мамаша вдруг — бух в ноги! — "простите детей!", — ну просто МХАТ, все по Станиславскому (точнее, по Булгакову, как в "Театральном романе")... Увы, у нас уже сложился этот стереотип: нужно бухаться в ноги, сцены устраивать смирения-покаяния...
— Но никто из детей не просил прощения?
Отец Алексий: Вот! Никто из детей прощения даже не попросил — спокойно так... А у другой мамы была хорошая такая позиция, она сказала: — А что такого, он же отпросился с урока? — Ей говорят: но ведь он сказал, что плохо себя чувствует, его поэтому отпустили — и опять все спокойно, нет реакции... Мы настолько запутались во внешних вещах, а на самом деле все просто: мы, христиане, перестали читать духовную литературу. Читают церковную прессу, слушают радио с утра до ночи... а зачем? И подменяется духовное чтение духовной информацией. Нам же этого всего не надо, у нас есть такое богатство духовной литературы! Вот в "Добротолюбии" говорится, что если тебе кто-то скажет — брат, сделай такую-то вещь, ты умеешь! — а ты ему смиренно ответишь: нет, брат, ты знаешь, я пока грешен, я не сумею, — то он объяснит: что ж ты, лицемер несчастный, из себя строишь? Тебя помочь просят, а ты смиренного строишь — да будь ты хоть сто раз недостоин, тебя попросили — вот и делай. Все эти ситуации с ложным смирением давно описаны, но мы в них замечательно играем: я одну девочку прошу написать сочинение по Отче наш, а она пишет: "Батюшка, я недостойна трактовать Отче наш". На следующем уроке я сказал: давай-ка, хоть ты и недостойна — пиши. И она написала. Лень... Но как красиво свою лень облечь вот в такое смиреннословие! Или — ах, искушение... Да какое там искушение, ты — взрослый, нормальный человек, чего ты из себя строишь?! Ходят все согбенные, в черные платочки закутанные… Дети же с нас пример берут! Какие-то фальшивые интонации — почему мы с нормальными интонациями не говорим?
— Потому что середины нет...
Отец Алексий: Да нет же, в христианстве не может быть крайних позиций, христианство именно середина, Царский Путь... И не надо из себя делать калеку — вроде чем ты убожее и калечнее, тем ты христианистее... И дети так ведут себя, потому что видят в нас такое, потому что нас постоянно тянет образ создать, а надо быть самим собой. Ложное юродство, ложное смирение, фобии: это-де страшно, это — нельзя, то — от антихриста... Целый сгусток таких вещей, и с ними надо справляться.
— А штрихкоды!
Отец Алексий: Вот! Я ждал этого вопроса. Вообще-то в этих штрихкодах никаких трех шестерок нет, это мифология. Ну, а даже если есть? В Библии есть страница 666 — и что?
— Но это же число дьявола!
Отец Алексий: Нет, это не число дьявола, это — число зверя, так написано в Апокалипсисе, и там совершенно четко сказано, что это — знак поклонения антихристу. И именно в этом смысле я это понимаю: Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть (Откр 13:18) [1]. И что дальше? Здесь, может быть, символ, но символ древней культуры, и для нас он неясен (где наша мудрость?), а Господь тайных знаний не любит. И устраивать истерики из-за того, что где-то появилось число 666 — это суеверие, это язычество.
Но даже если в штрихкоде нет этого числа, то он все равно что-то значит, потому что любая унификация информации о человеке, всякий сбор информации и ее классификация имеет прообразовательно апокалиптическое значение, хотя в штрихкоде и нет того конкретного значения, о котором написано в Апокалипсисе, где говорится о конкретном числе зверя, по которому узнается антихрист. И очень хорошо, что на Афоне есть такое категорическое неприятие всевозможных идентификационных номеров, потому что этим самым Афон всему миру свидетельствует, предупреждает о некоем грядущем времени... Но при полном уважении к афонскому монашеству с его напряженной формой духовной жизни и с обостренным восприятием этих грядущих событий, — все-таки для нас оно не является священноначалием. Да, мы видим за этим приближение таких событий, когда действительно будет очень удобно лишить человека всех средств к существованию через принятие всяких идентификаций, и этот момент уже наступает — через штрихкоды, через введение электронных карточек, через все, что угодно.
— Что делать, если так устал, что нет сил читать Правило?
Отец Алексий: В случае крайней усталости лучше прочитать несколько молитв с полным вниманием, с сердечной отдачей, пусть самых коротких, чем, надрываясь и не понимая, вычитывать все правило. Скажем, человек начинает читать вечерние молитвы, смотрит — а он уже утренние про себя проговаривает… Но не надо вводить это в обиход, иначе мы можем лишиться молитвы.
— А почему сейчас нет публичной исповеди?
Отец Алексий: Сама практика таинства исповеди складывалась в течение многих веков, прошла долгую эволюцию. Первоначально таинство покаяния не было исповедью, оно было объявлением грехов публично. Вот к Иоанну Крестителю приходили, объявляли свои грехи, и он их крестил в знак того, что грехи им прощаются. Перед Апостолами многие открывали грехи... А в ранней Церкви не было такого, чтобы человек приходил и исповедовался перед Причастием, потому что люди свои грехи исповедывали перед Господом, имели то, что называется постоянный дух сокрушения. Но если христианину случалось впадать в тяжкие грехи — отрекся от Христа, в блуд впал, — то эти грехи, по слову апостола Иоанна Богослова, считались к смерти, за них человека отлучали от Церкви. Общины были маленькие, и если человек согрешил и не скрывал этого специально, то все было известно, и он открывал свои грехи епископу и всей общине. Епископ налагал епитимью, и человек проходил покаяние. Практика покаяния складывалась из разных видов; допустим, сначала человек должен был стоять у входа в храм и у всех просить прощения, потом мог стать припадающим — стоял на коленях и делал земные поклоны; потом впускался как оглашенный, то есть стоял до слов изыдите, оглашенные; потом он мог быть на литургии, но не принимал причастия, пока это его покаяние не было принято.
А когда в III веке стало образовываться монашество, появились такие великие старцы, как преподобные Макарий и Антоний, и вошло в правило откровение помыслов монахами своему старцу, и стало носить характер исповеди. Тогда и миряне стали приходить в монастыри и открывать старцу свой внутренний мир, и старец ими духовно руководил. Вот так складывалась практика исповеди. Те, кто принимал такие исповеди, не носили на себе священнический сан, потому что в монастырях монахи обычно не принимали священства. Многие монахи-священники скрывали свой сан, отказывались служить литургию по своему глубочайшему смирению. Потом стали назначаться специальные священники, которые принимали исповедь, и до сих пор в Требнике написано, что если священник не имеет грамоты архиепископа, которая дала бы ему право принимать исповедь, он не имеет права ее принимать.