Думать о том, что такое душевная пустота, легко. Легче, чем пытаться от нее избавиться или наполнить чем-то. Пустота — ненаполнима. Об этом свидетельствует эта простая история об обретении смысла жизни. О потере пустоты. Облегчающей потере.
Говорят, что детство — лучшая пора в жизни человека. Я не люблю вспоминать детство. Не потому, что оно было каким-то особенно тяжелым и мрачным, нет. Просто я могла повторить вслед за героем мультфильма про Карлсона, Малышом: «У тебя, мама, есть папа, а у меня… никого нет». Создатели этого мультика очень верно угадали мироощущение обычного советского ребенка, вообще, в то время, в 80-е очень много было фильмов с убегающими куда-то, «исчезающими» родителями. Помните «Варежку»: «У меня сестренки нет, у меня братишки нет, я один слоняюсь по двору…»?
«Мне ску-у-учно!». — «Ну, иди поиграй, почитай книжку»,— говорит мама. Не играется, не читается, и наползает пустота, душная как пыльная подушка. Ску-у-учно… К подростковому возрасту детская скука подросла вместе со мной и стала самой настоящей душевной болью. Какими я и мои сверстники казались сами себе одинокими, брошенными, непонятыми, никому не нужными.
Сейчас я живу в Москве. Недалеко от места моего работы находится популярный рок-клуб, в котором часто бывают концерты. Если я на работе чуть-чуть задерживаюсь, то на улице с удивлением замечаю, что навстречу мне идет поток совершенно одинаковых людей, одетых в черное — в эту вечную подростковую «униформу». Особенно комично она смотрится летом — черная толпа, двигающаяся навстречу разноцветным прохожим. И каждый из этих черных-черных людей сам себе кажется борцом против обыденности и серости жизни. Это сейчас мне смешно, а когда я сама выглядела и чувствовала так же, было не смешно. Тогда с пустотой нужно было бороться, чтобы она не съела изнутри. Цветные фенечки. Босиком по лужам и братство навек. Книги и постеры из журналов. Рюкзак, проколотый булавками. Автостопом до Питера и первые аккорды. Грязный «флэт» и бутылки на столе. Все это казалось символами свободы. А боль не проходила.
То, что что-то не так, поняли поздно и — не все. Поняли, что что-то не так с этой нашей свободой, если от нее так больно. Если от нее только разборки по пьяной лавочке. От нее, от этой свободы, повесился Ромка, «сторчался» Максим. Это прекрасно, когда в любое время могут прийти друзья. Но потом почему-то в один прекрасный момент видишь, что твой дом — это не твой дом, да и не дом вообще. И ты опять один, в пустоте.
И на этом вот и вся недолга,
Иллюзорная модель бытия.
Оборвались небеса с потолка,
И свернулась в карусель колея.
А проверить было просто. Для меня такой проверкой стало рождение сына, после которого я поняла, что некоторые вещи с ребенком несовместимы. Приходилось по кусочкам, по памяти восстанавливать мир, который моя свобода разнесла в клочья — тот самый мир, где чистые полы, где чай с молоком и сказка на ночь. И в какой-то момент я поняла, что хочу попросить прощения. За многое. За все сразу. Была первая исповедь и страх посмотреть в глаза священнику. А потом чувство огромного облегчения. Я вдруг поняла, что не одна, реально — не одна. Поняла, что меня Кто-то очень любит. Кто-то, кто гораздо сильнее, чем я. И еще — как будто спала пелена, как будто вымыли окно, через которое я смотрела. И я видела новый блестящий мир, удивляясь и узнавая. После этого постепенно как-то наладилась моя непутевая жизнь.
Один священник рассказывал мне: «Я вот недавно освящал дом одному человеку — огромный дом, три этажа, несколько машин, а счастья-то там нет, пустота. А потом пришел домой, в свою маленькую квартирку, а меня матушка встречает и детишек трое. И понимаю, что вот оно — счастье».
Теперь со мной происходят такие настоящие вещи, что хочется замереть и не дыша благодарить за эту радость. Свет Христов — он же виден и в людях…
Одна знакомая девушка годами ходит в детскую больницу, в отделение для самых тяжелых больных, и там учит детей рисовать. Главное — не заставлять: принеси краски, достань лист бумаги, пусть дерево будет фиолетовым, а бабочка величиной с дом. Тем детям надо рисовать, чтобы у них появились силы бороться с болезнью.
Знакомый священник в глухой провинции построил дом, где маленькой коммуной живут люди, которые были бездомными, а его брат, тоже священник, живущий в деревне, организовал для бабушек богадельню.
Женщина, тоненькая как тростинка, много лет помогает жить своему тяжелобольному мужу, а тот, преодолевая страшную боль, пишет стихи.
За армянского мальчика Цолака, онкобольного, пробывшего в коме сто дней, молилась вся семья, а его маленький брат Ашот работал в хосписе наравне с санитарками. Недавно они уехали домой в Армению все вместе — Цолак поправился. Он, безнадежный, вышел из дверей хосписа на своих ногах.
Ивановский монастырь, где пахнет яблоками, свежим хлебом, а все монахини, независимо от возраста, похожи на девочек.
Пустоты больше нет, она заполнилась светом.