Есть вера, как пламень, горячая, живая, которая и светит, и обжигает, и попаляет. А есть, как тлеющие угли, почти не дающая ни света, ни огня, но только малое тепло. Монашество — это горение, это пламень и сияние. А христианство в миру по большей части как те угли тлеющие. Но ныне и монахи, и все христиане едва-едва еще удерживают в себе тепло огня. Все мы уже полумертвы. Кто подложит сухих щепок, раздует в наших сердцах пламень любви к Богу? Спаси мя, Господи, яко оскуде преподобный, суетная глагола кийждо ко искреннему своему [1].
Нам почему-то скучно в христианстве, мы спим тяжким сном уныния, мы опутаны ленью и расслаблением. Мы могли бы быть бодрыми и резвыми для мира и дел его — для небесного мы расслабленны, тяжелы, неуклюжи и непонятливы; нам в церкви все как-то тягостно, неуютно, не по себе. Так какой-нибудь простак из деревни, всю жизнь прокопавшийся в земле и оказавшийся в городе, решивший приобщиться к жизни горожан, покупает билет и идет на концерт, где в течение нескольких часов вынужден слушать какую-то оркестровую классическую музыку. Все вокруг внимают каждому звуку, аплодируют, выражают восторги, все оживлены. А бедный простак не знает, куда деться, ему кажется, что играют все одну и ту же скучнейшую, заунывную музыку, он уже весь изъерзался и не знает, как же вырваться из этого плена. Ждет не дождется конца всему этому, почти что плачет. Уже он перебрал в уме все свое хозяйство: несколько раз перекопал и засадил огород, передоил всех своих коров, "перебрал косточки" всем соседям, а эти все чего-то там "пиликают и пиликают" на своих занудных скрипках.
Не так ли и мы теперь? В храмах поется и читается высочайшая поэзия, все христианское учение исполнено глубочайших, прекраснейших образов, ведущих людей к Самой Истине: служба, пение, иконы, само благолепие храмов несравненно превосходят все мирские искусства. Те идеи, те мысли и чувства, которые воспевает мир в своей поэзии или на своих сценах, те идеалы и красоты, которые он живописует или рекламирует,— какая все это жалкая пошлость, какой примитив и прах! А люди спешат на эти концерты и выставки, платят большие деньги, стоят в очередях, чтобы попасть туда и приобщиться к сумбурному хаосу каких-то звуков или красок, воплощающих, выплескивающих, чью-то истерику, уродливые, патологически болезненные надрывы какой-нибудь глубоко погрязшей в страстях души. И это привлекает, развлекает, стимулирует, возбуждает интерес жить?! В храмах же мы не знаем, куда деть себя, чуть ли не теряем сознание от изнеможения и от нетерпения скорее вырваться и убежать в веселый круговорот своих мелких, суетных делишек. Здесь все ликует, зовет ввысь, к той красоте, какую только можно было бы пожелать, а мы, как домашние отяжелевшие утки, даже ни одним крылышком не можем помахать, а лишь кряхтим и прижимаем погрузневший зад к земле. Не то что летать, а даже и стоять-то нам крайне обременительно, и мы пристраиваемся в храме поближе к какой-нибудь скамеечке. Вот она, "апостасия" [2]! Предупреждал Господь: Смотрите же за собою, чтобы сердца ваши не отягчались объядением и пьянством и заботами житейскими [3]. Но мы недосмотрели за собою! Мы имели неосторожность забрести в болото, увязнуть в трясине, не проявили усердия и заботы о своей душе, дабы приложить все усилия и использовать все средства, чтобы выкарабкаться из этой тины, засасывающей гнили, мы даже стесняемся громко кричать, чтобы позвать на помощь. Человеческий мир, как завороженная змеей лягушка, сам медленными шагами идет в разверзтую пасть чудовища, глупо ухмыляясь и даже истерически приплясывая. Он как будто отравлен усыпляющим наркотическим газом, и все люди постепенно засыпают и даже сладко потягиваются и улыбаются во сне, в то время как разбойники, готовые начать свой кровавый грабеж, уже держат в руках ножи и мешки. И мы "сладко" спим!
Все мертвее и мертвее в этом умирающем мире. "Бледный всадник на бледном коне" [4] делает свое "бледное" дело!..