Редакция газеты «Православная вера» объявила конкурс под названием «Самое главное богатство», предложив читателям рассказать о том, что помогло переступить порог храма, обрести веру в Бога. Никто не ожидал, что в редакцию придет так много писем. Мы решили публиковать их в газете и на сайте для того, чтобы и вы могли высказать свое мнение, как-то оценить и определить лучшие рассказы. Итак…
Вряд ли многие люди точно скажут, когда и как пришла к ним вера. Тем не менее, можно назвать те дни или события, которые стали «отправной точкой» для изменения жизненного пути.
Так получилось, что я выросла среди людей, если не атеистически настроенных, то равнодушных к вопросам веры. Можно понять — почему, перечислять общеизвестные причины этого состояния души сверстников моих родителей, наверное, не стоит. Даже моя любимая бабушка, на руках которой я выросла,— пережившая военные лишения, потерю мужа, детей и оставшаяся доброй, терпеливой, заботливой,— в храм не ходила. Ни церковных книг, ни даже маленькой иконы у нас отродясь не бывало. Каким чудом мама с бабушкой додумались при таком раскладе меня окрестить — не знаю. Видимо, по их мнению, «что-то все-таки было» — и года в четыре я была крещена в Свято-Троицком храме г.Саратова. Это было единственное, что долгое время связывало меня с Православной Церковью. Разумеется, креста я не носила — и вообще по семейной «традиции» не задумывалась ни о душе, ни о Боге. Пионерско-комсомольская юность, университетский курс истмата, диамата и научного атеизма вовсе не прибавляли желания пойти в храм. Хотя нельзя, конечно, сказать, что жила я бездумно и не пыталась найти ответы на «вечные вопросы», которые ставила жизнь. Увлекалась оккультизмом, восточными учениями, астрологией, почитывала соответствующие книжки — благо, в семидесятых, а особенно в восьмидесятых годах все это стало доступным. Среди окружающих меня людей, к сожалению, не было ни одного человека, который внятно рассказал бы мне о Православии и ответил на так и не разрешенные вопросы. Словосочетание «скорбное бесчувствие», по-моему, лучше всего может обозначить этот сон души — хотя тогда в своей среде я считалась чуть ли не философом.
На моем пути к храму было три «указателя», три поворота, которые, к счастью, я не пропустила.
Мне было двенадцать лет. Я увидела обычные похороны, которые до этого видела не раз. Хоронили совсем незнакомого мне человека, я случайно вышла на похоронную процессию, которую сопровождал духовой оркестр. Грянул похоронный марш — и у меня вдруг отчаянно заныло сердце: я в один момент поняла, что все люди — и бабушка, и мама, и я — смертны, что когда-то всем нам придется уйти… Но куда? Мой светлый и теплый мир, такой привычный и такой надежный, пересекла огромная черная трещина, ведь на эту тему со мной никто никогда не говорил, и я осталась один на один с безысходным ужасом. Внятно выразить свои переживания я, скорее всего, не могла, но дома заметили, что я не в себе, попытались выяснить причину — я что-то придумала, смолчав о том, что пережила. Через несколько дней этот зловещий знак вопроса перестал заслонять мои простые радости, однако я его не забыла.
Он вернулся, когда умерла моя бабушка. Мне было тридцать пять лет, я к тому времени была человеком достаточно благополучным, хотя, конечно, не все всегда складывалось, как хотелось. Бабушка умерла, как говорят, «в одночасье», не болея. Только позавчера я видела ее, говорила с ней, заметив, какой она стала маленькой и седой,— и вот утром в мой дом пришла в слезах и в черном платке мама с печальным известием.
Как я пережила потерю самого родного мне человека — описать невозможно. Все, кто хоть раз испытал такое горе, сами об этом знают. Чувство вины (не досказала, не сделала!), жуткие похороны с бульдозером, закапывающим могилу, и, главное — чувство беспредельного одиночества души. И никто не мог найти для меня слова, которое дало бы мне силы жить дальше. Да я и сомневалась — есть ли оно у моих близких?.. Слава Богу — догадалась сходить в церковь, нашла пожилую женщину, которая читала по бабушке Псалтирь. Анна Петровна — так ее звали — увидев мое непритворное горе и то, что я пытаюсь помогать ей в чтении, подарила мне свою старинную, еще дореволюционную книгу, велев читать и помнить того, кто подарил. Эта Псалтирь, по словам Анны Петровны, была собрана ею в каком-то старом доме чуть ли не по листочкам и переплетена ею же. Книга до сих пор стоит у меня на полке рядом с церковной литературой, на обложке написано: «Память от Анны Петровны», как просила она сама...
Несколько месяцев прошли для меня в каком-то тумане. Внешне я успокоилась, но внутри продолжал царить хаос — по-прежнему не могла найти ответы на мучившие меня вопросы: «Куда мы уходим? Куда ушла бабушка? Неужели эта разлука — вечная? Что будет с нами после смерти?» Я уже понимала, где их искать, но это было тяжело, как дереву вытащить свои корни из привычной земли.
В конце того памятного для меня года я поехала в Москву, в длительную командировку. В свободный день отправилась на автобусную экскурсию в Троице-Сергиеву Лавру. И вот там случился тот окончательный переворот в моей жизни, после которого я не только поняла, но и почувствовала: «Нашла!»...
В Лавре для меня все было необычно, ново. Хотелось задержаться то здесь, то там, постоять, посмотреть, подумать — однако время экскурсии было ограничено. Но очень ясно помню минуты посещения Троицкого собора, где покоятся мощи преподобного Сергия Радонежского,— как будто они засняты какой-то внутренней видеокамерой. Сумрачный день поздней осени, старинный храм в огоньках свечей и лампад, полный самыми разными людьми: от любопытствующих иностранцев до горячо молящихся, просто одетых женщин. Я стою в этой толпе, смотрю на раку — и шум и мелькание лиц словно начинают обтекать меня со всех сторон. Я чувствую, что здесь все мои слова услышат. Я, как умею, начинаю молиться о бабушке, о себе — и безудержно плачу. Но впервые слезы эти — не от отчаяния, а от вновь обретенной надежды и от пришедшей навсегда веры…