Нам приходят письма читателей газеты «Православная вера» с рассказами о себе, о своем пути в храм, к Истине и Жизни. Сегодня мы публикуем очередную историю. Она очень искренняя, поэтичная, напоминает стихотворение в прозе.
Что помогло мне прийти в Церковь? Скорби. Что помогло остаться в Церкви? Надежда на спасение. Что я нахожу в ограде храма? Полноту жизни, которой мне долго не хватало, а еще — ответственность за свою душу, радость от сознания своей причастности к армии делателей, которых всегда не хватает для поспевающей жатвы.
История — лучшая учительница, ведь путь мой в Церковь длился почти две трети человеческой жизни на земле. А мог ведь прекратиться в любую минуту.
Мне посчастливилось расти в полной семье. Топилась печь, готовился обед, мама и бабушка были всегда дома. Дети играли, слушали неспешные разговоры взрослых. Было мрачное время 50–60-х годов — время тотального запрета на все, что напоминало о религии. Иконы были убраны со стен до лучших времен. Взрослые не говорили с нами на запретную тему, чтобы не навредить. Бабушка окончила когда-то церковно-приходскую школу и просвещала маму, выросшую во времена гонений. Говорили о страданиях Христа, Его крестной смерти и воскресении. Моя детская скорбь о том, что когда-то нас не будет, расстраивала меня, но ненадолго, а многочисленные детские болезни переносились смиренно. Единственное, чего я боялась, так это удаление и лечение зубов. Помню еще одно, уже большое горе: когда отдыхала в пионерском лагере на Черном море, прошел слух о якобы готовящемся нападении Турции на Советский Союз, а дом был так далеко, и родных не было рядом.
Бабушкина Иисусова молитва между дел и мамино обращение к Богородице о болящем ребенке, мой нательный крестик в шкатулке, пожелание людей умершему соседу загадочного Царствия Небесного заставляли меня обращать взор на небо и задумываться. А на Пасху никто не боялся радостно и громко, как бы назло невидимому врагу, восклицать: «Христос воскресе!». Родной язык, подпорченный «ложкой дегтя» блатных тюремных выражений, все же происходил от того невидимого церковно-славянского. Все эти крохи питали детскую веру.
Мы росли не на асфальте, а нашей «песочницей» была вся степь с цветущими травами и дикой зеленью. Мы ощущали родную землю всеми своими чувствами, а родители не приходили в ужас от нашей испачканной одежды и разбитых коленок. О темной стороне мира мы узнавали из сказок и рассказанных старшими «жутких историй», якобы случившихся с ними или их знакомыми. Господь хранил нас от зла, хотя иногда мы ссорились, дрались, лукавили, не слушались.
Были моменты, которые напоминали нам о Боге. Часто по радио «Маяк» передавали классическую музыку, и кто-то там как будто случайно ставил старые пластинки с духовными песнопениями в исполнении любимого украинского тенора или Донского казачьего хора. Все мы были заворожены ангельским пением итальянского мальчика Робертино Лоретти, певшего «Аве Мария». «О, дайте, дайте мне свободу, я свой позор сумею искупить!» — плакал герой оперы. Нам обещали коммунизм через двадцать лет, но взрослые поднимали на смех эту утопию.
Мы еще долго в школе, да и в институте «не высовывались» и держали свои мысли при себе. Но с каким тихим возмущением и даже презрением мы смотрели в глаза учительницы, вынужденной говорить на уроке, что Бога выдумали люди, а мы произошли от обезьян. Мы зубрили к экзаменам всякую чушь. Общипанное цензурой творчество любимых классиков, недоступность «самиздата» в провинции исказили картину жизни. Тягостная необъяснимая тоска сдавливала временами сердце. Работа, семья, дети, заботы, радости, скорби. И страх о будущей старости, болезненной, немощной, медленно угасающей, бессмысленной.
Демократия и гласность захлестнула невероятным количеством духовных помоев. «Все не то», — думала я, отбрасывая новую книжку. Видимо, родовая память не давала мне вникать в это чтиво, а попытка заглянуть однажды в будущее была сурово пресечена свыше. Было ощущение, что меня уводят подальше от всего этого. С трудом выучила «Отче наш», как первоклассница, по складам читала молитвенное правило. Мало что понимала.
Еще несколько лет преодолевала жуткое духовное невежество, ведь очень трудно сделать резкий поворот и осознать свою греховность. Очень трудно и стыдно первый раз исповедоваться. Русский человек приучен жизнью делать работу быстро, «день за три», с надрывом. Потом расслабляется на печи. Но в Церкви уже нельзя расслабиться. Воин Божий должен охранять свою душу всегда, и искать, и стучать, и верить, что «драгоценная жемчужина» обязательно отыщется.