14 июня — день, когда Церковь прославила, то есть назвала святым Иоанна Сергиева, священника из Кронштадта (1829–1908, по новому стилю 1909). Канонизация состоялась в 1990 году, на Поместном Соборе Русской Православной Церкви. Церковь только-только вышла на свет, на свободу из того плена, в котором держало ее атеистическое государство. И — случайно ли это? — одним из первых святых, прославленных освобожденной Церковью, стал тот, чей земной путь пресекся на пороге страшных времен; тот, о ком все эти годы помнила не только Церковь, но и власть, потому что забыть этого человека было невозможно; тот, чей образ, вопреки всему, продолжал стоять над страной, где сносили крест за крестом, ломали храм за храмом…
Власть писала об отце Иоанне в своих словарях и атеистических брошюрах как о мракобесе, реакционере, обманщике, юродивом (каковым он не был, как теперь говорят, ни разу) и чуть ли не палаче Льва Толстого. А верующие, что они могли? Только поминать «батюшку всея Руси» в заупокойных молитвах — не как святого, просто как православного христианина и пастыря.
Но зато теперь-то уж отец Иоанн с нами навсегда. С нами как молитвенник, как христианский мыслитель, как наставник, как пример пастырского служения… Как друг. И впрямь, каждый раз, когда я размещаю в своем аккаунте в социальной сети его фотографию (чтобы привести цитату или поделиться своими размышлениями о нем), соцсеть почему-то пишет мне: «Возможно, ваш друг есть на этом фото». И я с улыбкой соглашаюсь: да, есть. Да, друг. Только бесконечно старший. В любой жизненной ситуации, в любом душевном состоянии я могу обратиться к наследию отца Иоанна, к его письмам, личным запискам, дневникам, проповедям… Или просто попросить его молитвенной помощи. И она придет.
Отец Иоанн не писал на «ученом» языке. В его записках мы не найдем сложных интеллектуальных конструкций, мало кому понятных слов и так далее — все его тексты чрезвычайно просты, они доступны каждому. Однако это не просто благочестивые советы или поучения на каждый житейский случай. Наследство Кронштадтского пастыря — это глубокое богословие, это христианская онтология и антропология, учение о со-бытии человека с Богом, наука соединения с Ним.
«Когда молишься... в Троице единому Богу,— пишет отец Иоанн,— не ищи Его вне себя, но созерцай Его в себе, как в тебе живущего, совершенно тебя проникающего и знающего». Если мы вникнем с эти слова, наша молитва сразу изменится. Нам, молящимся, нередко кажется, что Господь — где-то там, безмерно далеко, в инобытии, что Его от нас отделяет бездна и Он — то ли услышит нас, то ли нет. Святой Иоанн учит тому, что Бог — не где-то там, а здесь, в нас самих: Он не «услышит», а уже слышит. Произнесенное нами молитвенное слово — не что-то, брошенное в бездну, а совершившийся непреложный факт — дело меж нами и Богом. Ты молишься, Господь внимает — это единое, неразделимое событие.
Здесь необходимо остановиться на том, что есть слово в богословии святого праведного Иоанна. Это коренное понятие. Слово дано человеку, ибо он духовен. Благодаря слову человек разумен. В слове выражаются дух и разум человека. Духовная жизнь человека не знает другой формы, кроме восприятия и произнесения слов. Произнесение человеком слова — необратимый и абсолютно реальный факт, всегда влекущий последствия, за которые человек в ответе. Произнося слова, человек изменяет себя и мир. Вот почему мы молимся словами, а не какими-то бессловесными душевными движениями. Через слово, произносимое священником, совершается таинство, и человек соединяется с Богом. Через слово молящийся человек становится «един дух» с Господом. «Помни, что в самом слове заключается и возможность дела,— пишет отец Иоанн,— только веру твердую надо иметь в силу слова, в его творческую способность. У Господа неразлучно с словом дело; ни одно слово к Нему не воротится изнемогшим: не изнеможет у Бога всяк глагол (Лк. 1, 37); так и у нас должно быть, ибо мы — образы Слова...» Слово с большой буквы — это Христос, Сын, выражение Отца. В дарованной человеку способности выражать себя в слове заключается, по выражению Кронштадтского пастыря, «особая черта образа Божия». Обесценивание и измельчание слова, подчинение слова суете — чума и эпохи Иоанна Кронштадтского (с какой болью он пишет об этом!), и тем более нашей.
Отец Иоанн учит нас молиться каждый раз — всем сердцем, всею душою, не допуская охлаждения, которое есть порождение привычки: «Когда молишься Богу по знакомым молитвам, к которым ты привыкаешь, говори в сердце: “Господи, Ты всегда Один и Тот же; сердце мое изменяется охладевает к словам молитвы, а между тем, сила в них всегда одна и та же, как и Ты вечно Тойжде еси”». Кронштадтский пастырь избавляет нас от ложного смирения — страха сказать Господу что-то свое, помимо молитвослова: «Не всё чужими словами беседовать с Богом, не всё быть детьми в вере и надежде, а надо показать и свой ум, отрыгнуть от сердца и свое слово благо, притом же к чужим словам как-то привыкаем и хладеем. И как приятен бывает Господу этот наш собственный лепет, исходящий прямо от верующего, любящего и благодарного сердца — пересказать нельзя: надобно только то сказать, что душа при своих словах к Богу трепещет радостью, вся разгорячается, оживляется, блаженствует…».
Та жизнь во Христе, которой учит нас святой Иоанн Сергиев,— это именно живая, абсолютно динамичная жизнь, это неостывающая благодарность Создателю, отклик на Его любовь. Недаром отец Иоанн сравнивает верующего человека с растением, которое всегда в процессе роста, развития, цветения, плодоношения, потому что тянется к солнцу и отзывается на его свет. И еще одно «растительное» сравнение отца Иоанна: все мы — листья одного дерева, ни один из нас не живет сам по себе, ни одного из нас не назовешь более важным или значительным, чем кто-то другой. Поэтому, говорит он, «когда молишься, старайся молиться больше за всех, чем за себя одного, и во время молитвы живо представляй всех людей вместе с собою единым телом, а каждого в отдельности — членом тела Христова и твоим собственным членом (Еф. 4, 25); молись за всех так, как молишься за себя, с такою же искренностью и теплотою; их немощи, болезни считай своими немощами и болезнями; их невежество духовное, их грехи и страсти — своим невежеством, своими грехами и страстями; их искушения, напасти и скорби многообразные — своими искушениями, напастями и скорбями. Такую молитву с великим благоволением принимает Отец Небесный».
Читая святого праведного Иоанна, мы выходим из хаоса, из разбитого мира случайностей, незначительностей, эпизодов, не имеющих, как нам кажется, ни причин, ни последствий,— и входим в мир целостный, определяемый и управляемый Единым Богом. В мире, пронизанном Его светом, нет ничего незначащего, случайного, нейтрального по отношению к Царю и Его власти; в нем воистину каждое наше чувство, каждая мысль, каждое слово имеют свой вес и свое продолжение. И это перемещение из мира в мир, безусловно, целительно для нас — зачастую издерганных и душевно разбитых, уставших от своего внутреннего хаоса, беззащитных перед ранящими воздействиями. Однако не нужно думать, что измениться легко. Пастырь, пропустивший через собственное сердце тысячи грешных и страждущих душ, знал, насколько нелегко человеку с его падшей природой изменить что-то в себе. И потому говорил: «Да не устрашает никого трудность этого преобразования; благодать Божия всесильна, будем неотступно просить ее у Бога; скажем: Господи! без Тебе мы не можем творити ничесоже (Ин. 15, 5); Сам исправи стопы наши к деланию заповедей Твоих».
Пастырь молился обо всех и о каждом из своих пасомых, помня о дарованной ему благодати: «Да не будет во мне, Господи, праздна благодать священства, но да горит она во мне всегда верою, надеждою, любовью и сыновним дерзновением молитвы о людях Твоих». И ведь глубоко неслучайным представляется то, что отец Иоанн был просто священником. Не монахом, не отшельником, не епископом и не маргиналом-юродивым. Монашество — соль Церкви, но именно «белые» приходские священники — ее опора, ее солдаты-пехотинцы, ее саперы и санитары. Именно он, приходской батюшка, всегда рядом с прихожанином; именно к нему пойдет русский православный человек со всеми своими бедами, нуждами и вопросами. От того, каким будет рядовой священник, насколько будет он соответствовать своему отнюдь не рядовому, но высочайшему назначению, зависит всё в церковной ограде. А отец Иоанн для каждого священника — всегда пример, маяк, светящий сквозь мглу искушений и трудностей, главная из которых — конечно же, собственная греховность, немощь, несовершенство. Кстати, «батюшка всея Руси» тоже не был идеален в повседневном поведении: мог и сорваться, и накричать, что не удивительно при его запредельных нагрузках, при нескончаемом потоке людей, которым что-то было от него нужно. В дневниках, изначально не предназначавшихся для печати, отец Иоанн пишет и о греховности своей, и о глубоком раскаянии, неустанном прибегании к Врачу и Исцелителю душ. И в этом отец Иоанн — тоже пример всем нам, и клирикам, и монашествующим, и мирянам.
Отец Иоанн приходил мне на помощь, когда мною, церковным журналистом, публицистом, овладевали сомнения: да кто я такая, да своим ли делом я занимаюсь… Он дарил мне истинное дерзание — как полет: «Не должно ни у кого спрашивать, нужно ли распространять славу Божию пишущею рукою, или словесно, или добрыми делами. Это мы обязаны делать по мере сил своих и возможности. Таланты надо употреблять в дело. Коли будешь задумываться об этом простом деле, то диавол, пожалуй, внушит тебе нелепость, что тебе надо иметь только внутреннее делание». Когда молюсь о людях страждущих, о больных, заключенных, о тех, кто потерял близких, о тех, кто в отчаянии, кто сломлен, помрачен и не находит выхода на свет, я всегда прошу молитв «пастыря всея Руси». И знаю: мое скудное сострадание найдет отклик в его безмерно сострадательном сердце, и ни один человек не останется ему безразличным. Это совершенно непосредственное ощущение.
Полвека сияла над Россией эта духовная звезда... Кто-то спросит: а почему же не спасла она Святую Русь от духовной катастрофы?
Спасла. В том-то и дело. Не его ли, «реакционного мракобеса», молитвами вышли мы из серой зоны безбожия, вновь подняли над Россией крест? Не память ли о нем поддерживала Церковь весь срок «вавилонского пленения», не давая отчаяться? Конечно, не только об отце Иоанне нужно здесь говорить. Но как же неслучайно он у России появился — именно в эпоху, предшествующую великим испытаниям…
Благословенна северная земля, родившая этого человека для России; благословенно и русское духовное сословие, которое, при всех своих слабостях, скорбях и трудностях, рождало и вскармливало святых: не только святого праведного Иоанна и затем святого праведного Алексия Мечева, но и весь сонм русских исповедников и новомучеников безбожного времени.