Чему учат и учатся священники в XXI веке
Мир вокруг нас стремительно меняется. Социологи и философы пытаются найти подходящие определения для современного общества: общество риска, потребления, информации, цифровой цивилизации, общество усталости... Прогнозисты обсуждают профессии будущего: одни специальности исчезнут, другие будут автоматизированы, третьи и вовсе заменены искусственным интеллектом. Темпы этих изменений поражают: то, что вчера казалось невероятным, сегодня становится нормой, а завтра — уходит в прошлое. На фоне этой неустойчивости и постоянной трансформации духовная школа остается островком стабильности. Саратовской семинарии в 2025 году исполнилось 195 лет, но здесь по-прежнему учат тому же, чему учили сто и сто пятьдесят лет назад: молитве, аскетике, гомилетике, литургической жизни. И самое удивительное — эта неизменность не делает духовное образование архаичным. Напротив, она подчеркивает его актуальность.
Пока существует человечество, найдутся и люди, которые будут искать смысл, стремиться к истине, тосковать по благодати, нуждаться в покаянии и утешении, жаждать встречи с Богом — в молитве, в исповеди, в таинствах. А значит, будут нужны пастыри — те, кто поведет за собой, кто услышит вопрошание измученной души и поможет ей найти ответ.
Но каким должно быть современное духовное образование, чтобы, не теряя сути, не утрачивая глубины и преемственности, говорить с современным человеком на его языке? Как сохранить живую связь с паствой в перегретом информационном шумом мире и при этом не растерять в угоду времени того, что делает Церковь — Церковью?
Чтобы понять, какой должна быть духовная школа сегодня, мы обратились к выпускникам Саратовской семинарии разных лет. Мы предложили им вспомнить, с чего начинался их путь: как они пришли в семинарию, какие предметы оказались самыми важными и почему, что из усвоенного в духовной школе пригодилось в первые годы служения, а что открылось в своей глубине лишь с опытом. Мы также попросили их поделиться размышлениями о том, чего не хватало в учебе и что, по их мнению, могло бы усилить подготовку семинаристов сегодня, чтобы молодой священник не чувствовал себя растерянным перед реальностью пастырской жизни, а уверенно и ответственно вступал в свое служение.
В прозвучавших ответах — не только личные воспоминания, но и ценные наблюдения людей, которые прошли путь от студенческой скамьи до амвона, от ученика до пастыря. И, возможно, именно они подскажут, какой должна быть семинария XXI века.
Откликнуться на призыв
У каждого из наших собеседников путь к алтарю свой. Кто-то задумался о семинарии, когда уже был укоренен в церковной жизни, полюбив богослужение еще в детские годы, кто-то подходил к этому решению медленно и вдумчиво,— но всегда в этом важном жизненном шаге молодых людей сопровождал голос, не откликнуться на который не представлялось возможным.
«Решение пришло как-то само собой. Я тогда прислуживал в храме — пономарил. После одной из Литургий в разговоре с ребятами-алтарниками узнал, что они собираются поступать в семинарию. И у меня это решение возникло практически спонтанно. Поговорил с нашим приходским священником, и он сказал: “Иди, учись, я тебе рекомендацию напишу”. Мне было 28 лет. До этого окончил светский вуз, успел поработать на мирской работе»,— вспоминает иерей Дионисий Каменщиков, выпускник семинарии 2012 года.
«Прадед мой был регентом в церкви. Об этом помнили среди родни, где было немало убежденных коммунистов. И я уже в детстве знал молитвы — “Богородицу”, “Отче наш”... Да, вступал в пионеры, потом в комсомол, как все — но крестик на мне всегда был. Я тогда, может, до конца и не понимал, что одно противоречит другому. Вера моих отцов жила во мне, и желание учиться в семинарии у меня было с юности. Но я очень любил историю. Поэтому решил сначала получить высшее образование, пошел работать учителем. Преподавал историю, и только в 29 лет, уже взрослым, сформировавшимся человеком поступил в духовную школу. Окончил ее за три года: после первого курса меня сразу перевели на третий. После окончания остался там же преподавать и принял священный сан»,— рассказывает свою историю протоиерей Сергий Ксенофонтов, выпускник семинарии 2002 года.
А иерей Алексий Стрижов, выпускник 2015 года, изначально вообще не воспринимал учебу в семинарии как период подготовки к пастырскому служению. «У меня не было цели стать священнослужителем,— поясняет он.— Руководило мной скорее желание узнать о Церкви побольше, чтобы принести ей пользу на том месте, которое укажет Господь. А повлиял на это желание опыт общения с людьми, искренне и глубоко живущими верой,— знакомства как заочные, через книги, жития, так и личные. Особо отмечу приснопоминаемую игумению Ксению (Афанасьеву), первую настоятельницу женского Свято-Сергиевского монастыря в селе Алексеевка».
«Спустя годы я все еще пытаюсь ответить себе на вопрос: как я пришел к решению поступить в семинарию? И прихожу к выводу: полностью рационального объяснения тут нет, — рассуждает ректор Саратовской семинарии протоиерей Сергий Штурбабин, окончивший ее же в 1999 году.— Я вырос в семье, которая в 90-е годы не была воцерковленной. Но в какой-то момент у меня появилась непреодолимая внутренняя тяга к храму. Я просто стал туда заходить и каждый раз испытывал глубокое, трудно передаваемое чувство — как будто пришел в какое-то родное, близкое место. Запах, тишина, архитектура, свет лампад… Всё казалось необычайно родным и знакомым, хотя ни молитвенного труда, ни понимания церковной жизни тогда во мне еще не было. Это чувство было настолько сильным, что, я думаю, это и есть призвание».
Похожее произошло и с иереем Василием Кошманом, выпускником 2025 года, когда он еще мальчишкой ощутил, что не хочет пропускать ни одной службы. «А если не получалось прийти, то охватывала такая грусть, будто я лишился чего-то очень важного»,— вспоминает отец Василий. Позже настоятель храма пригласил его помогать в алтаре. «В один момент появилось четкое ощущение — если я не поступлю в семинарию, то пойду против воли Божией»,— признаётся мой собеседник.
Такое состояние — приходишь в храм и словно оказываешься дома — часто отмечают верующие люди. Для иерея Кирилла Суглобова, выпускника 2019 года, узнавание в церковной жизни и богослужении чего-то своего, родного тоже послужило знаком, что ему следует идти именно этой дорогой — к храму.
«Мне было десять лет, когда наша семья воцерковилась — и это событие навсегда оставило в душе яркий след. Даже сейчас, спустя много лет, я помню те первые ощущения в алтаре, когда батюшка меня туда впервые пригласил. Это было благодатно и тайно, почти священно. И теперь, будучи священником, я хочу снова испытывать те чувства, что были тогда у меня, простого алтарника»,— делится он своими светлыми воспоминаниями.
А порой молодые люди проверяют серьезность своего выбора тем, что сначала идут в светский вуз, но, всё сильнее ощущая Божий призыв, все-таки оказываются в семинарии. Так, например, произошло у иеромонаха Иннокентия (Кочнева), выпускника бакалавриата 2024 года, магистранта СПДС.
«Желание стать священником пришло в детские годы. Я прекрасно помню свое первое посещение храма. Это был наш саратовский Троицкий собор. Мы с мамой пришли на субботнее всенощное бдение. Эта картина — священнослужители выходят на полиелей — до сих пор перед глазами! Как это было чинно, красиво, благовидно! И меня так это привлекло! Я тогда не думал, что стану священником. Мне просто понравилась красота богослужения — то, как пел хор, как совершали свои действия священники, диаконы, алтарники. К концу обучения в школе я думал: “А надо ли мне в семинарию? Может быть, стоит себя попробовать в каком-то другом направлении?”. Решил дать себе четыре года проверки — поступил в архитектурно-строительный колледж. Окончив его, я понял, что не мыслю своей жизни без Церкви, и решил поступить в семинарию».
Подводя итог этим историям, протоиерей Сергий Штурбабин отмечает: «Главное отличие семинарии от светского вуза — сюда не приходят “случайно”. Люди, как правило, осознанно ставят перед собой цель. Здесь есть понимание, что учеба — это не только личное развитие, но и послушание, труд, необходимый самой Церкви. Даже те, у кого не очень развиты академические способности, но есть усердие и доверие Богу, порой достигают очень многого».
Чему учат не по учебникам
Семинария для наших собеседников — не только академия знаний, но и школа жизни во Христе. Здесь подлинно важно не только то, чему учат, но и как. Молитвенный настрой, совместные послушания, строгий распорядок — всё это воспитывает и закладывает основы церковного мировоззрения.
Иерей Алексий Стрижов убежден: «Учебный процесс в семинарии уникален! Не меньшее значение, чем преподавание предметов, имеет воспитание. К примеру, нас еще до поступления отправили на две недели потрудиться в Иргизский монастырь. Условия были спартанские, но совместная работа сплотила курс, проявились характеры. Такой опыт позволил быстрее понять, куда мы попали и как предстоит жить дальше, с чем учиться справляться. Хотя в учебном плане нет дисциплины “воспитание будущего пастыря”, это одно из главных направлений. При этом в семинарии учится немало взрослых мужчин, старше тридцати, и в этом случае, думаю, уместнее говорить о самовоспитании и выработке самодисциплины».
Протоиерей Сергий Штурбабин считает, что главное для молодого священника — уважительное отношение к людям. «Священник не должен воспринимать прихожан как ресурс. Это живые люди, каждый со своей болью. Молодой пастырь должен не наставлять сверху, а быть рядом. Уметь посочувствовать, поддержать — искренне, от сердца».
Но и академические дисциплины оказались для наших пастырей крайне важны. Иерей Дионисий Каменщиков отмечает: «Больше всего мне нравилось догматическое богословие. Меня привлекали четкость, глубина, богатство христианской философии. Именно в догматике ярко выражается красота православного богословия».
Протоиерей Сергий Ксенофонтов раскрывает эту мысль глубже: «Из предметов мне больше всего запомнились догматическое и пастырское богословие. Пастырское — помогает понять, как поступать в конкретной ситуации. А догматика... каждому священнику нужен хотя бы ее минимум, иначе он не поймет, что именно несет людям. Были случаи, когда выпускники семинарии, не поняв мистической природы Церкви, уходили из нее. Это трагедия. Догматика — якорь, а пастырское богословие — ориентир в реальной жизни».
Иеромонах Иннокентий (Кочнев) подчеркивает центральное место Литургии в устроении семинарской жизни: «В семинарском образовании все предметы строятся вокруг богослужения. Если мы начнем разбирать литургику, то поймем, что все дисциплины — экзегетика, патрология, история Церкви — связываются между собой в Литургии».
Многие собеседники отмечают, что дело не только в предмете, но и в том, кто его преподает.
Протоиерей Сергий Штурбабин уверен: «По-настоящему увлечь предметом может только преподаватель, который живет тем, что говорит. Если ты чувствуешь его самоотдачу, если он не просто “читает лекции”, а делится тем, что для него самого значимо,— тогда предмет отпечатывается в памяти и сердце».
С ним соглашается протоиерей Сергий Ксенофонтов: «Преподаватели были для нас настоящими кладезями, мы ловили каждое слово. Они были воплощением церковной традиции — не в теории, а в жизни. Хотелось быть на них похожими, а это очень важно. После советского времени здесь почти не осталось священников. Каждый был на вес золота. Возможно, многие не имели академической полноты знаний, как современные преподаватели, но они несли нам живую традицию. Это куда важнее иногда, чем полнота лекционного материала».
Приход как новая реальность
Семинарское образование дает прочный фундамент, но настоящая школа начинается на приходе, где теория встречается с практикой, а знания проверяются жизнью. Священники единодушно признают: многие дисциплины, казавшиеся академическими, внезапно становятся насущными.
Иерей Кирилл Суглобов делится откровением: «Когда я вышел из семинарии, думал, что знаю всё. Но сейчас учусь заново каждый день. Самое сложное — работать с людьми. В теории ты не научишься тому, как понимать человека, какой к кому нужен подход».
Отец Кирилл убежден, что священник должен быть в какой-то мере и психологом: «Можно, конечно, говорить человеку: “Исповедуйся, причащайся, читай Евангелие, и всё будет хорошо”. Но если человек внутренне неустойчив, если в душе его штормит, он не воспримет эти слова глубоко — скорее, подумает, что от него хотят отделаться общими фразами. Сначала нужна помощь, чтобы успокоить травмированную душу, а уже потом можно говорить о духовном, чтобы эта душа могла исцелиться. Практика показывает, что люди часто обращаются к священнику именно за психологической поддержкой, и мы не должны говорить, что они пришли не по адресу и им в таком случае нужен психолог. Ведь у человека есть дух, душа и тело, и душу можно и нужно лечить и направлять, чтобы человек смог воспринять богословие».
Не менее важным испытанием становится для начинающего пастыря распределение времени и сил. Иерей Дионисий Каменщиков откровенно говорит о соблазне охватить необъятное: «Это ловушка, в которую попадает почти каждый молодой священник. В результате страдают здоровье, семья. Позже понимаешь: нужно выбирать оптимальную нагрузку, делать качественно, а не много. И особенно важное осознание ко мне пришло в первые годы: семья священника — это основа, малая церковь, где он учится любить, заботиться, смиряться. К сожалению, в семинариях об этом почти не говорят. А зря. Из-за неверного понимания роли семьи происходят трагедии: разводы, отдаление от детей. Это опасная ошибка — противопоставлять семью и служение. Без семьи пастырство не будет полноценным».
Протоиерей Сергий Ксенофонтов вспоминает свой страх перед принятием исповеди: «Боялся: как смогу любить людей, зная их грехи? Но когда услышал первую исповедь, понял: те, кто искренне кается, часто духовно выше меня».
По мере накопления опыта приходит и осознание важности семинарского образования, о чем говорит иерей Алексий Стрижов: «Ценность семинарских лет видится на расстоянии. Сейчас, в вихре забот, тяжело найти время на личное развитие. Но есть багаж знаний, полученных в духовной школе, ты возвращаешься к нему, и он оказывается востребованным».
Для иеромонаха Иннокентия (Кочнева) серьезным испытанием стал высокий уровень ожиданий прихожан. «Никольский монастырь, где я служу,— один из первых приходов, который был открыт в 90-е годы в Саратове. Прихожан много. В монастыре были и есть опытные духовники, соответственно, отношение прихожан к молодым пастырям отчасти приравнено к ожиданиям от этих опытных духовников. И поэтому в первое время был огромный поток вопросов, люди обращались за советами. А я в силу возраста и неопытности в духовной жизни не на все вопросы мог ответить. Но в такие моменты действительно ощущается благодать Божия: порой совершенно явно говоришь не ты, а через тебя говорит Господь. Скажу честно: если бы мне пришлось отвечать на некоторые вопросы до того, как я стал священником, я бы точно не справился. Но иногда приходится сказать: “Простите, я не знаю”. Пусть лучше человек пойдет к более опытному священнику, нежели ты что-то скажешь, и потом… Знаете, есть такое высказывание: “У каждого врача есть свое кладбище”. Не хочется, чтобы у нас оно тоже было».
За практическими аспектами пастырства стоит главное — молитвенная жизнь священника. Протоиерей Сергий Ксенофонтов образно сравнивает пастыря с мостом между Богом и людьми: «Как священник молится — таков он и есть. Молитва формирует личность». Он с тревогой отмечает тенденцию: «Самое опасное в молодом священстве — сокращение молитвы. Когда не хватает сил, первым делом отказываются от утреннего правила. Это сатанинский соблазн». Духовная пустота пастыря, по словам отца Сергия, неизбежно сказывается на служении: «Душа человека чувствует, когда в священнике есть молитвенная глубина. А если нет — человек уходит разочарованным, а священник думает: “Это он виноват”. Нет, это в нас пустота».
«Пусть меня научат»
Если внешние вызовы времени очевидны, то внутренний процесс становления пастыря остается сокровенным. Так каких же знаний чаще всего не хватает тем, кто уже несет свое служение?
Наши собеседники единодушны: желание учиться не угасает с получением диплома, а лишь усиливается с опытом. И вектор этого стремления очень показателен.
Иерей Дионисий Каменщиков с сожалением отмечает пробелы в фундаментальном светском знании: «Жалею, что в свое время не получил историческое образование. Оно дает широту кругозора, системное мышление. Также полезно знание древних языков — греческого, латыни. Это ключ к святоотеческому наследию, тренировка ума, памяти. Это важно, поскольку современный священник должен уметь обрабатывать и фильтровать огромные потоки информации».
С ним солидарен протоиерей Сергий Ксенофонтов, который видит в истории не просто набор дат, а ключ к пониманию современных церковных проблем. Он убежден в необходимости глубокого, системного преподавания этого предмета: «Желательно увеличивать количество часов по предмету “История Церкви”. Сегодня за один год преподают историю с Крещения Руси до Петровских реформ. А потом — отдельно целый год XIX век, потом еще год — ХХ столетие. Получается диспропорция. А ведь многие проблемы Русской Церкви XX века начинаются в X, XIV или XVII веке. Вот, например, раскол XVII века. Почему он случился? Обрядоверие. Откуда оно? Оно родом из самого Крещения Руси... Всё взаимосвязано. Поэтому я считаю, что история — это ключ».
Есть и сугубо практические, прикладные навыки, отсутствие которых остро чувствуется в повседневном служении. Иерей Алексий Стрижов с добрым юмором признаётся: «Ну если исходить из пользы для служения, хотелось бы научиться пению. Когда-то думал, что не дано — ну и не надо, можно и без музыкальных навыков как-то прожить. А когда стал священником, столкнулся с ситуацией, когда служить надо, а петь — некому. Бедные прихожане...». К этому он добавляет и более приземленные, но не менее важные устремления: «Лично мне очень не хватает навыков работы руками; замечательно, когда священник умеет что-то мастерить,— пример Христа-плотника у нас перед глазами».
Совершенно иной, но не менее значимый пласт знаний выделяет иерей Кирилл Суглобов. Его интересует внутренний мир человека: «Мне хотелось бы изучать человека: знать основы психологии, разбираться в типах характеров, понимать, какие страсти каким образом влияют на поведение. Это очень помогает понять, чего ждать от человека и как ему помочь».
Он же обращает внимание на то, что современный настоятель — это еще и управленец: «Конечно, нужна и практическая подготовка к управлению приходом. Ведь современный настоятель не только служитель, он и администратор, и строитель... И, конечно, нужно умение искать средства — без этого очень сложно. Платить зарплату хору, помогать нуждающимся, поддерживать в должном состоянии храм — всё требует ресурсов. Молитва помогает, но чудеса случаются не каждый день».
При всей широте пожеланий собеседники сходятся в одном: как бы ни менялись учебные планы, суть духовного образования — не в наборе «компетенций». Иерей Алексий Стрижов, размышляя об эволюции образа священника в обществе, подчеркивает, что главное в духовной школе — личность. «Суть семинарского образования — не в количестве выученного, а в том, чтобы сформировать в человеке готовность и способность к служению. Это возможно, когда учителя не зажаты в жесткие рамки, а ученики по-настоящему увлечены».
В завершение разговора мы задали пастырям главный вопрос: что является неизменным стержнем служения священника, независимо от эпохи, технологий и жизненных обстоятельств?
Ответ отца Алексия Стрижова точен и евангельски прост: «Любовь к Богу и Церкви. Готовность к самопожертвованию, причем выраженная не в каком-то красивом и героическом поступке, а в незаметном и ежедневном преодолении, что, наверное, даже тяжелее. И, как бы ни было это порой тяжело, пастырь должен стараться любить людей». Он же добавляет важную мысль о разнообразии даров, показывая, что в служении Богу нет единого шаблона: «Кто-то говорит проникновенные проповеди, но совершенно беспомощен в хозяйственных делах. Кто-то увлечен работой с детьми. У кого-то хорошо получается строить и обустраивать храмы. И это абсолютно нормально. Поражаешься, читая житие святителя Иннокентия (Вениаминова): человек умел, кажется, всё! И каждый из нас, священников, никогда не знает заранее, какое умение неожиданно пригодится. Но главный навык — иметь веру и любовь к людям».
Отец Кирилл Суглобов дополняет эту мысль, видя в любви не просто добродетель, а главную задачу человеческой жизни: «Для меня смысл жизни — научиться любить. Это главная задача, без которой невозможно двигаться дальше. Любовь — бесконечная категория, и учиться ей надо всю жизнь». Отец Кирилл дает, пожалуй, самый пронзительный ответ, раскрывающий пастырское сердце изнутри: «Наверное, самое главное — это страх потерять хоть одну овцу. Вот приходишь в храм, видишь пожилую бабушку в тяжелом состоянии, и думаешь: “Это же в прошлом чья-то маленькая дочка”. У нее был отец, переживал за нее, как я переживаю сейчас за своих дочерей. Я смотрю на них и думаю: а что будет с ними, когда они станут бабушками? И от этого порой становится очень тяжело на душе».
Настоящая любовь и есть то, что объединяет всех пастырей, от века и до века. Именно эта любовь — жертвенная, внимательная и бесстрашная — и является тем вечным фундаментом, на котором зиждется служение пастыря. Меняются семинарские программы, но именно любовь заставляет пастыря во все времена учиться, служить Богу и отдавать свое сердце тем, кого вручил ему в попечение Господь.
Пастырь в цифровую эпоху
Мир изменился. Всего несколько десятилетий назад священник воспринимался обществом как фигура из иного времени, «не от мира сего». Сегодня от пастыря ждут одновременно понятного языка, открытости, готовности к диалогу со светским обществом и — что самое главное — подлинной духовной глубины. Современный священнослужитель вышел за стены храма: он ведет блог, выступает в СМИ, преподает, ежедневно отвечает на десятки сообщений в мессенджерах. И в этом новом пространстве его поджидают вызовы, о которых не знали предыдущие поколения пастырей.
Первый и самый очевидный вызов — это паства, перегретая информацией. Современный человек получает за день больше данных, чем его предок за всю жизнь. Этот бесконечный поток новостей, слухов и теорий заговора не просто засоряет ум — он ранит душу.
Иерей Алексий Стрижов, говоря об этом, называет вещи своими именами: «Бесконтрольное потребление информации, невозможность себя в этом ограничить — настоящая страсть». Он указывает на печальные последствия подверженности ей: «Раздражительность, появляющаяся как следствие перегрузки мозга, ведет к утрате мирного расположения духа, провоцирует на конфликты. Потеря возможности мыслить критически делает нас соучастниками распространения лжи. Мы просто теряем способность хранить внутренний мир, забываем о молитве».
С этим же сталкивается в своем служении и иерей Дионисий Каменщиков. Он подтверждает: «Информационная перегрузка — это уже духовная проблема, это страсть. Люди теряют молитву, не могут сосредоточиться, уходят в тревожность. С этим нужно работать на исповеди, в частных беседах».
Но как достучаться до человека, чье внимание рассеяно? Отец Дионисий предлагает не бороться с технологиями, а обуздать их, превратив в инструмент служения: «Телефоны, гаджеты — это не зло само по себе. Вопрос в нашей дисциплине. Начни использовать интернет для служения — начни проповедовать. И весь шлак отсеется сам собой, а время уйдет на слово Божие».
Этот совет подводит нас ко второму вызову — необходимости проповеди в цифровом пространстве — и опасностям такого служения. Проповедь в Сети — это не только трансляция знаний, но и ответственность, требующая зрелости. «Я считаю, что проповедь в Интернете — это удел священников, которые имеют определенный пастырский опыт и, конечно же, соответствующую теоретическую базу»,— отмечает отец Василий Кошман. В погоне за популярностью легко подменить подлинное пастырство эпатажем. Но, как замечает отец Дионисий Каменщиков, «настоящий пастырь — это всегда образ Христа. Настоящие священники, те, кто действительно служит людям, нередко остаются вне фокуса масс-медиа. Но они есть, и слава Богу».
Одним из самых неожиданных «конкурентов» пастыря сегодня становится искусственный интеллект. Участники разговора с тревогой обсуждают этот феномен.
«Уже создан бот под названием “Бог”, — говорит иеромонах Иннокентий (Кочнев). — Его рекламируют в социальных сетях: мол, задавайте вопросы. И он дает ответы. Причем иногда с ужасом замечаешь, что ответы очень хорошие».
Возникает вопрос: как служить в мире, где на вопросы о смысле жизни может отвечать бездушная программа, оперирующая суммой человеческих знаний? Ответ отца Иннокентия принципиален и утешителен: «Люди, которые идут с вопросами к искусственному интеллекту, с такими же вопросами приходили и приходят к нам сейчас. И, как правило, эти вопросы строятся не вокруг духовной жизни, а вокруг ритуалов. Как свечку поставить? Как записку подать? Но дальше этот человек продвигаться не будет. Если же человек хочет нырнуть глубже, ИИ его не удовлетворит, как бы грамотно он ни излагал евангельские мысли. Ключевое отличие — в благодати. Благодати-то в чате нет. И там никакого развития духовного не будет. А ведь наше духовное развитие начинается с личного богообщения — с участия в таинствах, с покаяния», — резюмирует отец Иннокентий (Кочнев). ИИ может дать информацию, но не может отпустить грехи, не может разделить с человеком его боль, не может дать опыта живой встречи с Богом.
Если ИИ — внешний «собеседник», то еще одно веяние времени — трансгуманизм — предлагает человеку внутреннюю, куда более радикальную трансформацию. Эта идеология, провозглашающая возможность и необходимость преодоления человеческой природы через технологии, вступает в прямое противоречие с христианским учением о человеке. Трансгуманисты обещают отменить старение и смерть, скопировав сознание на искусственный носитель,— тем самым человек, по их мнению, может достичь «цифрового бессмертия». Для православного сознания это новая вавилонская башня, попытка решить экзистенциальные проблемы человечества без Творца.
Священники обсуждают эту тему с тревогой. Главная опасность видится в угрозе личности, богоданному ядру человеческого существа. Однако в этих разговорах звучит и твердая надежда, основанная на вере: «Мы о многих вещах думаем: как захотим, так и сделаем,— рассуждает отец Иннокентий (Кочнев).— Но мы знаем, что еще и Господь участвует в нашей жизни. И я уверен: того, чего мы боимся, в большинстве случаев Господь не допустит».
Несмотря на все технологические бури и вызовы, сердце человеческое остается прежним. И самое важное для него — неизменно. Именно на это вечное, глубинное стремление к любви, смыслу и Богу и должен откликаться пастырь.
Отец Василий Кошман признаётся, что мало кто из духовенства чувствует себя полностью готовым ко всем вызовам современности. Но в этом он видит параллель с первохристианской эпохой: «Интересы общества очень стремительно меняются и подчас противоречат Евангелию. Это роднит нас с христианами первых веков. Руководствуясь словами Спасителя, который призывает всех нас быть светом миру (см.: Мф. 5, 14), каждый христианин должен, учитывая реалии окружающего мира, своей жизнью свидетельствовать о Боге».
Служение пастыря в цифровую эпоху — это служение на линии разлома между вечным и временным. Оно требует мудрости, чтобы не отвергать технологии, но вместе с тем и рассудительности, чтобы не обольститься ими, мужества выходить в цифровое пространство и трезвения, чтобы всегда возвращаться к главному — к живой, реальной душе, жаждущей не информации, а Истины, не цифрового бессмертия, — а Воскресения.