7 апреля умер Игорь Алексеев. Поэт, писатель, врач, бизнесмен, сын, муж, отец. Умер человек, живший с нами в одном городе, ходивший по тем же самым улицам, что и мы. Умер православный христианин. Может быть, кто-то из тех, кто читает эти строки, стоял с ним рядом во время богослужений, причащался Святых Христовых Таин из одной Чаши. Об Игоре — эта небольшая статья. Для нас, Игоря знавших и не знавших,— подборка его стихов.
Людей судят по их поступкам — так говорит народная мудрость. Но писатель — это всегда не «просто человек», его поступки — в словах, и подходить к ним нужно так же. При подготовке этого материала мы не стали искать встреч с родными и друзьями Игоря, не изучали статей о нем, а только читали слова, написанные им самим. Он написал, наверное, не очень много: пять поэтических сборников, две прозаических книги «Сказки Игоря Алексеева» и «Как умирают слоны», сценарии к двумя фильмам… А еще он вел блог на сайте русской службы Би-би-си.
«Меня зовут Игорь Алексеев. Родился в 1959 году. По профессии писатель. Писателем меня сделала болезнь. Болезнь страшная и неотвратимая. Рак кишечника с обширным метастазированием» — эта крохотная автобиография встречает каждого, кто пришел на страничку «Блог Игоря Алексеева». Тех, кто оставался после этого читать дальше, ждало нелегкое испытание. Слово за словом, Игорь рассказывал миру о своей болезни. Рассказывал абсолютно честно, не выбирая конвенциональных выражений, без жалости к читателям и с ужасающей жалостью… нет, не к себе самому, как кажется на первый взгляд. С ужасающей жалостью к жизни, которая — он.
В стихах было немного другое — сквозь нарочитую грубость прорывалась нежность, а сказки и истории и вовсе были по-детски уютны, хотя и не всегда добры. И почему-то рядом с текстами нигде нет дат, которые так любят поэты. Даже блог, который подразумевает четкий отсчет времени, выморочен, перепутан — вроде бы не нарочно. Не нарочно ли?
Как жаль, нельзя загадывать вперед
на день, на месяц или на полгода.
Того гляди – и новый поворот
на берег той реки, где нету брода.
«В прозе можно приврать немного для красного словца. В стихах нет. Ни на грамм, ни на молекулу. Тебя расколют сразу, и ты обидишь своих читателей. Не этого они от тебя ждут. Поэтому я спокойно открываю створки шкафа, где хранятся аксессуары моей болезни»,— это снова из сетевого дневника. Это про то, с чем он жил очень долго. С физической немощью, обезболивающими, которые толком не помогали, химиотерапией, отнятой почкой, больницами, болью. На самом деле читать это невозможно. Хроники умирающего поэта.
Весна за окнами. Весна.
Проснусь от птичьего бедлама.
Окостенелый ото сна.
Бездумный от фенозепама.
Чтоб встать и выглянуть в окно,
мне нужно очень разозлиться.
Я должен жить, я должен длиться
во времени…
А это из дневника: «Мучит одышка при каждом движении, слабость доводит до помешательства. Сон не улучшает самочувствия. Внутренние органы не работают. Еда вызывает рвотный рефлекс».
Все тут ясно. Некого винить.
Горько так, что хочется арбуза.
Плачет истерическая муза.
Страшно так, что хочется острить.
А как острить, когда боль не отступает ни на минуту? Остроты выходят грустные…
Смерть целится в упор.
На то она и смерть.
Я — русский стихотвор.
Я должен умереть.
Но умирать — страшно. Не раз и совершенно честно он писал о страхе. «…Я не могу терпеть. Я не могу быть сильным. Я плохой христианин. И мне воздается за это. И воздастся еще. Господи, как страшно...». А после этого речь, обращенная к боли: «…пустив тебя в свое тело, все равно обману тебя. Не просто задавлю своим терпением, а буду просить Небеса о помощи. Небеса всегда помогают мне. Ты знаешь, что тебе приходится туго, когда я читаю Евангелие». Но, кажется, это был не тот страх, которого можно стыдиться. Игорь был хорошим христианином.
«Если можешь что-то писать, значит, это не последняя степень отчаяния». Он мог… Хотя и не до конца. Последняя запись в блоге находится январем, и под комментариями читателей, которые один за другим становятся все тревожнее, уже нет ответов Игоря. Однако, несмотря на то, что Игорю явно лучше не становилось, она все же отличается от остальных, заканчиваясь смешным стихотворением про динозавра и планами на будущее: «Оказалось, что у меня накопилась уйма стихов. Надо готовить сборник. Сегодня с женой разбирал. А что, прикольный получился. Не загробный. И это есть хорошо».
Последний, шестой сборник стихов Игоря, под названием «Если дорога», вот-вот увидит свет. Жаль только, что сам автор его уже не увидит…
Игорь Алексеев умер 7 апреля, в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы. В этот день по старинной традиции выпускают из клеток птиц. Птица его души улетела из кровоточащих клеток тела. Навсегда. И очень хочется верить, что в тот момент ему было не страшно.
Игоря больше нет, но с нами остались — слова. По ним и судить…
Прочитай, сложи, порви
И выбрось, чтоб весной с водою талой
Ушла тоска, как человек усталый,
Так странно говоривший о любви.
***
Не туман, не дожди, не вода.
Вопреки человечьей потребе –
В удивительном парусном небе
Голубые плывут невода.
Вот один надо мною идет,
Как мучительное наважденье.
Нет на свете печальней виденья,
Чем движение влажных пустот.
Зависает, скользит в колею
В колею между бездной и раем
И прохладным ячеистым краем
Задевает и душу мою.
Но мои оскудели дары.
Я шепчу: «Невода, уходите».
И пленят меня легкие нити
И оставят меня до поры.
***
Прости грехи своей отчизне
И благодарно посмотри,
Как рассыпаются по жизни
Саратовские сентябри.
Прозрачные, цельнолитые
Из метеорного стекла,
В котором звезды золотые
Спускаются на купола
Духосошественского храма,
А дальше, храма Покрова.
Оконная двойная рама
Не даст услышать как листва
Дрожит, коробится в щепотку
И превращается в ничто,
Летящее по околотку
Вслед запоздалому авто.
***
Что-то, видно, горечь подсказала.
Что-то прорвалось из забытья.
В ресторане старого вокзала
Ртищевского — мать, отец и я.
Словно кадры диапозитива,
Словно пленка старого кино:
Пьет отец коричневое пиво,
Мама пьет десертное вино.
Часики на бронзовом запястье,
Тело в крепдешиновых цветах.
Господи! Ведь сколько было счастья
В сладко-горькой влаге на устах!
Пассажирский за оконной рамой,
Пышная лепнина потолка.
Я запомнил это, папа с мамой.
Вы меня простите, дурака.
***
Сидим, печали не тая,
Набросив на плечи хламиды,
Мы с мамой – оба инвалиды,
Она – по старости, а я
По непонятной для меня,
Но видной Небесам причине.
Есть срок гореть любой лучине.
Но это, в общем-то, фигня.
Мы с мамой, как больные псы,
Под вечер жмемся к батарее.
Увы, мои часы быстрее
Идут, чем мамины часы.
И кто б из нас ни посмотрел,
Мы оба чувствуем неверность,
Неточность и несоразмерность
Движения секундных стрел.
И, о заветном говоря,
Лишь об одном прошу, о, Боже:
Мои «Радо» пусть встанут позже,
Чем смолкнут мамины — «Заря».
***
Когда одиноким бреду тротуаром,
Душе сообщается некий настрой:
Мне хочется быть ослепительно старым.
Подошвами шаркать, трясти головой.
Друзей навещать, приходя на кладбище,
Бояться коварства морозной слюды.
В гостях отвергать незнакомую пищу,
И требовать теплой, без газа, воды.
Детей донимать бестолковым участьем,
Шпионить за кознями зятя, снохи.
И осознавать перед светлым причастьем:
Тем исповедь тягче, чем легче грехи.
Места избегать, там, где много народу.
Вино отпивать по чуть-чуть, не до дна.
И душу во сне отпускать на свободу,
В надежде, что не возвратится она.