О письмах схиигумена Иоанна (Алексеева)
«Люблю ходить один, люблю природу, куда ни посмотрю — все меня утешает; каждое деревцо и каждый кустик, а маленькие-то птички с чириканьем летают с дерева на дерево, лапочками повиснут на сучке, что-то клювом берут, а зайчик беленький пробежит и встанет на задние лапки, послушает да поглядит по сторонам и поковыляет вперед. Все это так назидает, просто не удержаться от слез, и во всем видно Божий промысл…»
Так писал валаамский старец схиигумен Иоанн (Алексеев) одному из своих адресатов. Письмо датировано 1946-м годом, автору 73. Обратный адрес — Финляндия, Хяйнавеси, Спасо-Преображенский монастырь, или Новый Валаам, как называют его по сей день; по-фински — Valamo Luostari. Сюда, в глубину Финляндии, на гранитный берег большого и прозрачного, как слеза, озера Ою-Ярве отец Иоанн прибыл в 1940 году вместе со всей братией старого, русского Валаамского монастыря — того, что был на Ладоге и ныне возрожден. В 1918 году, когда княжество Финляндское ленинским указом получило независимость, несколько русских северо-западных монастырей оказалось на финской территории. Это избавило их от красного террора. Но в 1939 году началась советско-финская война. Валаамский монастырь оказался в зоне боевых действий; на его беду на том же острове Финляндия расквартировала артиллерийский гарнизон, потому «сталинские соколы» утюжили остров изо дня в день.
«Валаам покинул я спокойно и бомбардировку Валаама перенес благодушно. Во время тревог не бегал прятаться в убежище, хотя оно было у нас в соборе, но сидел в своей келлии и читал Святое Евангелие. От грома бомб корпус дрожал, стекла в окнах вдребезги разлетелись, и двери открывались, а у меня было какое-то внутреннее убеждение, что я останусь жив» — так вспоминал те дни старец Иоанн уже после эвакуации монастыря вглубь Финляндии.
В феврале 1940-го легендарный генерал Густав Маннергейм, эвакуировавший уже к тому моменту большую часть населения приграничных районов, подогнал к берегу замерзшей Ладоги сорок армейских грузовиков и дал монахам час на сборы. Монахи в спешке сваливали древние книги в мешки из-под картошки, выламывали из иконостасов чудотворные иконы…
Минувшим летом мне посчастливилось поклониться этим образам в Новом Валааме — обители, принадлежащей ныне Финской Православной Церкви. Давно уж нет там русских монахов, их заменили православные финны, но память о старце Иоанне и его братьях живет — не только в рассказах экскурсоводов, но, как мне кажется теперь, в самом воздухе, в каждом скрипе старой сосны и в каждом птичьем голосе.
Иван (в монашестве он стал Иакинфом, а в схиме вновь Иоанном) Алексеев не учился даже в семинарии; он вырос в простой крестьянской семье и о полученном образовании сообщал так: «У нас портной работал шубы, он умел читать и меня учил». Кто бы сказал этому портному, что из его «тупого» (выражение самого отца Иоанна) ученика выйдет глубокий духовник, советчик всякому, идущему путем духовным, проводник в богатейшем мире святоотеческой литературы!
В шестнадцать лет Иван прибыл на Валаам первый раз и прожил там четыре года. Потом его призвали в армию. Отслужив, он вернулся в родное тверское село, пожил немного с родными — и уехал в монастырь уже навсегда: «…и мысли никогда не было, чтоб вернуться в мир. Благодарю Господа, что он по своей милости сподобил меня, грешного, провести всю мою жизнь в монастыре».
Первое впечатление от чтения писем схиигумена Иоанна — подлинное смирение и неразрывно связанная с этим смирением духовная свобода. Я никогда не видела «вживую» архимандрита Кирилла (Павлова), но общалась с людьми, знающими его очень близко; и мне кажется, что эти два старца, архимандрит Кирилл и схиигумен Иоанн, очень похожи. Для отца Иоанна так же, как и для отца Кирилла, невозможно было давить на другого человека, навязывать ему свое понимание какой-либо проблемы, требовать повиновения: «Письмо твое получил и отвечаю на него, только мои советы принимай не как повеление или закон, а как простой совет, можешь и не принять его, если усмотришь, что несогласно со святым Писанием и с поручением святых отцов».
Отцу Иоанну писали разные люди. И те, кто колебался, выбирая между монашеством и жизнью в миру, и те, кто просто не находил в себе сил уверовать в Бога. Первых он предостерегал от поспешных шагов, от переоценки собственных сил, для вторых же находил слова простые и бездонные, как сама вера: «Как же не верить в Бога, когда, куда ни посмотрю, везде вижу и созерцаю Божию премудрость и благость. Как все сотворено премудро и как сгармонирован весь земной шар!..».
Самым тяжким грехом старец Иоанн считал грех осуждения; от него он предостерегает своих духовных детей вновь и вновь — то приводя примеры из святоотеческих писаний, то просто обращая человека к его же собственному жизненному опыту: «Вот Господь по Своему милосердию милует и прощает грешных, а ты сама грешная и хочешь ругать свою крестницу… вспомни сама свои молодые годы, как трудно было тогда воздерживаться от подобных естественных грехов. А теперь стала старушка и забыла прежние годы и строго осуждаешь молодых».
А вот другое письмо: «Бедный Х опять запил. Передай ему мой привет, пусть не унывает. Господь поможет ему исправиться».
Умение мягко направить человека по верному пути, вовремя предупредить о подстерегающих опасностях и притом не нагрузить сверх меры — вот чем отличалось духовничество валаамского схиигумена. Он чутко откликается на каждую строчку пришедшего письма: «Еще пишешь, что и начала не положила. Это чувство хорошее, путь к смирению, в духовной жизни так и есть, по закону духовного ведения, чем больше человек приближается к Богу, тем больше видит себя неисправнее и грешнее…».
А вот забавная — но очень поучительная при этом — выдержка: «Благодарю за арбуз, хотя я получил его в растрепанном виде, арбуз разбитый, бумага вся мокрая, почтовая барышня была недовольна, другие пакеты обмочены. Наверное, посылали со тщеславием, всегда так бывает, что кто сделает со тщеславием, жди бесславия».
Письма схиигумена Иоанна — это, помимо прочего, еще и скорбная хроника старения и вымирания старого русского Валаама: «Иеромонах Михей мирно скончался в понедельник 15‑го… вчера похоронили монаха 74 лет, скончался скоропостижно… Сегодня похоронили иеродиакона Корнилия — блаженная кончина…». Читая это, я вспоминала обросшие серебристым лишайником деревянные кресты на лесном кладбище. В нескольких километрах — Новый Валаам, по-фински добротный, ухоженный, с клумбами, дорожками, детской площадкой, вкусным запахом трапезной, магазином сувениров и белым Преображенским собором. А здесь, в лесу, под крестами, лежит старый, русский…
О смерти отец Иоанн пишет так же просто и естественно, как о жизни. Умирать страшно, потому что смерть — «дело небывалое для человека». Высшая степень монашества — пребывание в схиме — не только не дает ему уверенности в посмертной судьбе, но, напротив, усиливает ощущение собственного недостоинства: «Напялил схимну на себя, обещался пред Евангелием и пред братией нести подвиги, а как живешь? Продолжаю плакать…». Но ему известна, знакома — так же непосредственно, как солнечное тепло,— Божия любовь, и, уже умирая, он вновь и вновь говорит о ней своим духовным детям.
«Боголюбивые чада мои! Вы собрали мои письма и хотите издать их; если вы усмотрели, что письма послужат на пользу, собирайте и издавайте». Он и здесь не настаивал на своем, оставил все на усмотрение других. Другие постарались, и благодаря этому «Письма валаамского старца» разошлись по православному миру, выдержав десятки изданий.