В Каргополе пахнет свежей древесиной. Возле каждого забора – поленница или горка нераспиленных чурбачков, или мягкий сугроб опилок. Город отапливается дровами; газ только баллонный. В городе есть несколько домов городского типа – двух- и даже трехэтажных. В семидесятых годах отдельные счастливцы получили квартиры в этих домах – с удобствами, т.е., с холодной водой, канализацией и батареей под окошком. Но от поморской погоды батареи помогали плохо. Поэтому каргопольцы приглашали печников и строили в своих городских квартирах печи с дымоходами. Часто даже две печки на квартиру – одна в кухне, другая в зале. В подъезде – аккуратная поленница.
Кран краном, а за водой для готовки все равно ходят на родник – с коромыслами. Ванна ванной, но белье полоскать – в полоскальню. Полоскальня – это такая дощатая хибарка на ручье. От полоскания в ручье белье становится удивительно белым и мягким – не то, что после ванны.
Вот так они и живут.
***
В то время как все нормальные люди стремятся провести отпуск на теплых морях, автор этих строк рвется на север. Прошлой осенью в вологодском музее я увидела каргопольскую глиняную скульптуру или, как ее принято называть, игрушку. Возникшее уже к тому моменту желание добраться, до Архангельской области, до маленького древнего Каргополя укрепилось.
И вот я в поезде «Москва-Северодвинск». Пятнадцать часов от Москвы на север. Читаю расписание движения: Шожма, Лепша, Ивакша, Лельма, Шалакуша, Пукса, Шелекса. Мне выходить – в Няндоме.
Есть такая байка: будто бы в николаевские времена богатые каргопольские купцы скинулись и дали крупную взятку какому-то чиновнику – чтоб через Каргополь не вели железную дорогу. Не нравилась степенным поморам эта затея: шум, стук, разврат. Поэтому сегодня добраться до Каргополя можно только от Няндомы автобусом. Или с помощью голодных местных таксистов.
«Какая синяя!» - первое, что вырвалось у меня, когда я увидела Онегу. На реке Онеге, вытекающей из Лаче-озера и тихо катящейся в Белое море, стоит Каргополь. Под печальные крики чаек он просыпается и засыпает.
Я приехала из Каргополя с коричневым лицом – но только лицом, увы: снять куртку и свитер так и не привелось. Северное солнце дает бешеный ультрафиолет, но ветер с Белого моря долго еще не позволит прогреться воздуху.
В Поморье сейчас белые ночи. По выражению здешнего писателя Бориса Шергина, солнце садится на воду как утка, а ныряет – только после полуночи. Собственно, после полуночи и начинается белая ночь, а до нее – затяжной вечер.
Зимой каргопольцам случается видеть северное сияние.
***
Белой ночью брожу вокруг Воскресенской церкви. Брожу долго – четырехсотлетний храм завораживает. На соседнем столбе объявление: некий общественный совет призывает каргопольцев выйти на уборку территории вокруг храма. Вокруг него, впрямь, прибрано, но сама церковь разрушается, это видно невооруженным глазом. Деревянные двери на засове. Мне удается подвинуть створку и заглянуть внутрь. Мерзость запустения…
В городе десяток храмов, каждый из которых по-своему удивителен, но действует только два. Церковь Иоанна Предтечи ( самая, пожалуй, красивая) только-только начинает оживать, а вот храм Рождества Пресвятой Богородицы открыт давно, и – единственный из всех – ухожен. На дверях объявление, запрещающее фотографировать иконы. Иконы в храме – не софринские, т.е., не теперешние, не поточные. Каждой из здешних икон лет эдак по полтораста, а сохранились они, вероятнее всего – по домам, по подклетям.
Войдя в церковь, я вздрагиваю и в первую минуту не могу понять, что в ней происходит. Все дело в хоре – он необычен. Десяток местных бабушек не знают нот и поют – так, как издревле пели в их родных поморских деревнях. Храмовые песнопения в фольклорной манере. В сочетании с темными и непривычными образами это производит невероятное впечатление…
- Да это просто позор! – возмущается мой новый каргопольский знакомый, зам главврача местной больницы Сергей, - чем слушать этих бабушек – послушайте лучше «Светилен», это хор из местной интеллигенции, он профессионально исполняет духовную музыку…
Но по мне – прекрасно и то, и другое.
***
Северяне – удивительно простые, открытые и добрые люди. С ними сразу чувствуешь себя своей.
А еще они большие патриоты, и это в данном случае – не ходульная фраза.
С Сергеем мы познакомились посреди города – увидев, что я фотографирую церковь Иоанна Предтечи, он подошел и начал рассказывать мне о ней. Потом, прервавшись, спросил: «У вас есть время? Тогда я могу провести экскурсию по городу». Целых три часа – пока он показывал мне остатки древней деревянной крепости, остатки фундамента снесенной Входо-Иерусалимской церкви, руины Свято-Духовского монастыря и прочее – я была уверена, что он историк, краевед. Кто еще может держать в памяти столько имен, цифр и фактов? Под конец экскурсии выяснилось, что Сергей врач. А про Каргополь он всё знает - просто потому что это его родной город.
На следующий день мы с Сергеем и его мамой Валентиной Ивановной ходили в гости к Майе Алексеевне. «Майя, я тебе гостью привела! - объявила с порога Валентина Ивановна и обернулась ко мне, - как вас зовут-то?..» Майя Алексеевна ( обитательница одной из вышеописанных городских квартир с двумя дровяными печками) нисколько не удивилась: предложила досмотреть передачу по телевизору, а затем поесть рыбника. Рыбник – это пирог с рыбой. То есть с целой рыбиной – в данном случае с большим лещом. Он должен повторять форму запеченного экземпляра. Раньше рыбник считался свадебным блюдом, теперь – просто гостевым. «Майя, когда же ты успела рыбник испечь? – спрашивает Валентина Ивановна, - я же тебя за двадцать минут предупредила, что мы идем!» «Дак воскресенье сегодня. Не могло такого быть, чтоб никто не пришел».
***
Мы с Сергеем – на Красной горке, на территории уничтоженного в 1925-м году Свято-Успенского девического монастыря, она же – территория Каргопольлага. Чернеет маленький памятник с короткой надписью «Жертвам репрессий».
Монастырскую церковь снесли. Но все остальное сохранилось. Вот дом игуменьи, впоследствии – контора Каргопольлага, вот в этих домиках были кельи монахинь и трапезная, а потом - кабинеты лагерного начальства.
Ныне эти строения населены несчастным, оборванным и пьющим людом. Нетрезвая женщина лет тридцати плачет посреди улицы - отчаянно и пронзительно, как онежская чайка. «Да не реви, найдется» - утешает ее старуха. «Где найдется, я все обыскала, нигде её нет…» Оказывается, она потеряла собачку.
Сергей указывает на ржавую крышу с развалившейся кирпичной трубой:
- Это бывшие монастырские конюшни. Там потом была тюрьма для приговоренных к расстрелу. Я туда не хочу идти. Там это все чувствуется… очень плохая аура.
Через несколько часов прихожу к этим конюшням без Сергея. Заброшенное, заваленное хламом строение. Вхожу. Коридор и деревянные двери. Постепенно понимаю: здесь еще и люди жили – уже после Каргопольлага, после тюрьмы. Об этом говорят сгнившие клочья обивки на дверях и всякий житейский хлам: проржавевший таз, скелет детского велосипеда.
На всех дверях – одинаковые прямоугольные дощечки-латки. Здесь были глазки! Когда бывшая тюрьма стала для кого-то жилым домом, выпиленные в дверях глазки забили дощечками. Непроизвольно крещусь – на эти двери, на эти дощечки как на крест – на знак страдания.
Но что это?.. За одной из дверей – знакомый звук: шкрябанье ложки по сковородке. И музыка! Стучу. Дверь открывает видавший виды мужик: «Чего надо-то?.. Погорелец я. Вселили меня сюда после пожара. Раньше здесь тюрьма была, да». Обстановка в «квартире» страшная, но имеется маленький телевизор.
Пониже Каргопольлага – источник Иоанна Волосатого. По преданию, Иоанн Волосатый – отшельник, основатель девической обители. Монахини каждое утро приходили на этот ключ и умывались святой водой.
Я вытаскиваю из источника несколько смятых пивных бутылок и еще какой-то пакет. Потом набираю воду в свою припасенную бутылку. По вкусу вода несравнима ни с какой покупной минералкой. Рядом на травке храпит местный пьяница.
***
Кстати о каргопольской глиняной скульптуре, то есть игрушке. Конечно, ее лепят и сегодня – в городе есть специальный цех. Раскрашивают поярче – смесью гуаши и клея ПВА – и продают как сувенир. Барыни, девицы, медведи, зайцы... В небогатом краю и это – статья дохода.
Но настоящую, соответствующую древней традиции поморскую игрушку следует искать в семейном музее Шевелевых. В маленьком бревенчатом домике на улице Семенковской.
Шевелевы – это династия мастеров-игрушечников. Второе поколение возрождало промысел в 60-х годах. Третье и четвертое поколения решили сделать из родительского дома музей. Русская печь ( как и в каждом, кстати, частном каргопольском доме), старинная посуда – котелки, горшки, миски. Настоящий самовар. Красный угол с иконами. Хозяин – Владимир Дмитриевич Шевелев, профессиональный живописец ( как и два его брата). Рассказывает о своем деде, бабушке, отце, дяде – все с младенчества за гончарным кругом, и все лепили игрушку.
- Сначала это была просто забава для детей. Потом ее стали продавать. Иногда – от голода, это когда не урождалась картошка. ( Кроме картошки, в этих краях не возделывают практически ничего)
Настоящая каргопольская игрушка – некрашеная. Она обварная: раскаленную глиняную фигурку опускали в мучную болтушку, чтоб не отсыревала потом и не трескалась. Так же поступали и с глиняной посудой.
Рыжие чумазые (от обварки) чудики обнаруживают невероятную фантазию. Ворона, кормящая вороненка пирогами (ворованными, судя по выражению вороньего лица), олениха, стоящая на задних копытах и держащая в передних ( или как – на передних?) маленькую девочку…
- … или здесь, или на пасеке, - это Владимир Дмитриевич объясняет кому-то, где его можно найти. У него удивительно доброе, ясное лицо.
- Счастливые вы, северяне, - говорю я ему, счастливые, что здесь живете.
Он сходу соглашается – как почти все мои каргопольские собеседники.
Правда, счастье это горькое. Русский север – уникальный край, богатейший во всех отношениях – историческом, культурном, религиозном, природном – но сегодня он разрушен и заброшен. Он жив своим прошлым, но каково его будущее? На этот вопрос трудно ответить. Иногда кажется, что время здесь остановилось – как солнце над горизонтом. Тянется закат – прекрасный, печальный. Но, по закону северной ночи закат должен смениться не тьмой, а рассветом.