«Тема СВО для меня долгое время была болезненной из-за разногласий в семье»,— признаётся иерей Александр Степовик, ключарь Николо-Тихвинского соборного храма г. Саратова. Тем не менее, когда ему предложили посещать военнослужащих в госпитале, он тут же откликнулся. Мы поговорили о том, почему верующим на войне легче, чем атеистам, как солдатам молиться за тех, кого они лишили жизни, и почему у священника болит сердце, когда он слышит рассказы о чудесах на фронте.
Всегда оставаться человеком
— Отец Александр, как Вы пришли к служению в госпитале?
— Всё сложилось промыслительно. Мне предложил посещать госпиталь отец Алексий Петровский, руководитель епархиального отдела по взаимодействию с медицинскими учреждениями, который часто бывал в стационарах больниц. Я сразу согласился, потому что понимаю: когда Господь призывает на такое служение, не стоит отказываться.
Тема СВО для меня была непростой. Часть родственников отнеслась к начавшейся специальной военной операции с непониманием, недоумением, другие, напротив, поддержали ее. Мне было трудно находиться между ними. Я считаю, что главное — оставаться человеком, сохранять любовь друг к другу и не превращать семейные или дружеские разговоры в поле идеологических баталий.
— Как началось Ваше служение, были ли опасения, что этот опыт будет психологически тяжелым?
— Я очень переживал. Не знал формата, не понимал, как всё будет происходить. Первая встреча с бойцами прошла в присутствии отца Алексия, он очень мне помог адаптироваться. Я сразу понял, насколько посещения священника в военном госпитале востребованы. Но небольшая тревога всегда есть. Когда предстоит беседа на духовную тему, хочется максимально ясно и просто донести, что каждому человеку необходим Господь. И я всегда переживаю, удалось ли правильные слова подобрать. У ребят в госпитале множество вопросов о вере, о Церкви. Порой приходится быть апологетом веры, заниматься катехизацией — это всегда непросто. Очень трудно бывает донести до бойцов, зачем существует Церковь, почему она нужна. Но любые размышления о нравственности и Священном Писании без комментариев Церкви приводят человека в тупик. Наша вера — апостольская. Мы получили ее от апостолов в день Пятидесятницы. И нам необходимо воспринимать Писание через призму святых отцов. А люди часто разделяют Бога и Церковь. Но ведь мы знаем о Боге только то, что Церковь сохранила. Как говорится, кому Церковь не мать, тому Бог не отец. Но для многих признать эту истину — очень трудно.
Бог отвечает на молитвы
— Говорят, что в окопах атеистов не бывает. Вы это увидели в ходе своего служения?
— К этой поговорке у меня двойственное отношение. По словам самих бойцов, которые были на линии соприкосновения, полностью атеистом остаться там невозможно. Человек начинает веровать, потому что видит сверхъестественное: например, из целого отделения выживает один, при этом получает ранение, с которым невозможно выжить, но он живет. Как такое возможно? Нет объяснения. Или другой пример: все тихо, спокойно, но непонятная тревога поднимает бойца на ноги и заставляет сменить дислокацию. И как только он покидает точку, начинается налет, и все остальные погибают. Бывают откровенные чудеса: явления святых на поле сражения или в окопах. Поэтому да, атеистов в окопах мало, а верующих — много. Но вот вопрос: в кого они верят? Бойцы нередко ищут не надежды на Царствие Небесное — они хотят остаться живыми, ждут, что Господь отведет от них смерть. И Он отводит. Многие замечают, что их молитва в зоне боевого столкновения настолько искренна, что они видят скорый ответ. Но это явление — палка о двух концах. Потому что потом бойцы заявляют: «Я к Богу намного ближе, чем ты, батюшка. Меня Бог слышал, Он откликнулся на мои молитвы, мою просьбу выполнил». К сожалению, приходя «на гражданку», в отпуск, очень мало воинов начинает воцерковляться, жить по заповедям, изменяет свое отношение к людям. И видеть это мне как священнику больно. Отмечу, что очень много на войне и суеверий — некоторые готовы верить во что угодно, лишь бы это помогло выжить.
Я бы сказал, что самое большое чудо на войне — это перемена, которая происходит с душой бойца: когда человек видит прямой ответ от Бога на свои молитвы, дает обещание изменить жизнь и действительно его выполняет. Некоторые, например, дают обещание Богу: впредь не пить, не курить, читать молитвы, почитать своего святого. Для нас, воцерковленных людей, это может показаться не столь значительным, но в тех обстоятельствах это действительно духовный подвиг.
Пост в окопах
— Вы приезжаете в госпиталь не только чтобы исповедать и причастить бойцов, но и чтобы просто поговорить?
— Да. Мое служение в госпитале уникально тем, что там есть сестры милосердия, и они делают большую часть работы. Я прихожу уже к тем воинам, которые сами хотят со мной встретиться. Сестрам гораздо тяжелее: они ходят по палатам, приглашают на таинства или на беседы, и именно им приходится видеть, как люди молчат, отворачиваются или говорят: «Не сейчас». Для большинства из нас болезненно, когда мы от чистого сердца хотим помочь, а отклика нет.
— А что Вас лично поразило в бойцах?
— Прежде всего то, что православным воинам приходится отстаивать свою веру — и «на гражданке», и в военных частях. Мы живем в стране, где свобода вероисповедания защищена Конституцией, но нельзя сказать, что все лояльно относятся к верующим людям. Даже в госпитале я не раз видел колючие взгляды со стороны. Подхожу к бойцу, который не может ходить, останавливаюсь у его кровати, тихонько беседую, а все остальные смотрят… крайне недружелюбно. От этого становится не по себе.
А еще для меня было большим удивлением узнать, что ребята в военных частях и даже на линии боевого соприкосновения соблюдают пост. Представляете? Идет военная операция, в любой момент их могут убить, иногда бывают перебои с провизией, порой еды вообще нет никакой — а они постятся! Читают утреннее и вечернее молитвенные правила. Как это может быть?! Спрашивал: может, сокращенное правило? Оказывается, нет, не сокращают. Или спрашиваю бойца: «Как вы готовитесь к Причастию?». А он говорит: «Батюшка, ну как все — три канона, Последование ко Святому Причащению, три дня усиленного поста». Вот это меня не просто поразило, а потрясло. А мы со своей многозаботливостью, которая нас расхолаживает, опустошает, лишает видения своих грехов, в мирной жизни так устаем, что правило прочитать не в силах. Как же мы к себе снисходительны! А ребята, которые живут в нечеловеческих условиях, соблюдают пост и молятся.
Я не могу сказать, что так делают абсолютно все. Но это не редкость. И конечно, то, что в зоне боевых действий есть военное духовенство и у бойцов есть возможность причащаться — это огромная для них поддержка. Даже само присутствие священника заставляет бойцов глубже задуматься: какой смысл заключен для них в этих обстоятельствах, каков Промысл Божий о них?
Бойцы находятся в постоянном страхе смерти, это очень сильное психологическое испытание. Кроме того, на войне много жестокости, и так легко в этих обстоятельствах самому ожесточиться, утратить всё человеческое. Есть такое сравнение: бушующее море, шторм, десятиметровые волны, и где-то вдалеке ты видишь маяк. Стихия неуправляема, но маяк — нет-нет да блеснет. Так и вера, как тот маяк, дает ориентир, помогает не сбиться с пути. Тем воинам, которые на этот маяк смотрят, и в духовном, и в нравственном, и даже в физическом плане легче.
Я иногда думаю: как же живут неверующие люди в таких обстоятельствах? Мы, верующие, имеем упование на Господа, на Его милость и Промысл, на будущую жизнь. Для нас даже смерть имеет смысл: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13). А неверующие? Как они себя чувствуют? Вокруг люди умирают, и я умру, и больше ничего не будет — это же ощущение абсолютной обреченности! Эта обреченность заставляет искать хоть какую-то зацепку в земном: в алкоголе, в других страстях. Но эти попытки проваливаются. Мне действительно страшно представить, как люди живут без Бога.
Молитва за тех, кого убил
— О чем говорят бойцы со священником? Обсуждают ли они заповедь «не убий»?
— Очень часто об этом говорят, спрашивают: является ли убийство противника на войне тем самым смертным грехом, который повергает душу в ад? Приходится объяснять: лишение жизни может быть разным. Бытовое убийство в состоянии аффекта, алкогольного опьянения — это одно. Убийство из-за жестокости или наживы — другое. Убийство во время военных действий, когда ты получил приказ уничтожить противника,— третье. Но все равно для них эта тема очень болезненна.
Иногда они спрашивают: «Что делать, если я этих убитых вижу? Во сне или просто всплывают в памяти...». Да, убийство, даже если оно было по приказу, все равно не проходит бесследно, оставляет печать на душе. И потому мы этот грех мы исповедуем — в надежде, что Господь Своей милостью эту печать сотрет. И поэтому одна из рекомендаций святых отцов — молиться о тех, кого ты лишил жизни. Если не знаешь имен, хотя бы так: «Помяни, Господи, всех усопших на поле брани, от руки моей погибших».
Без этого человеку, чтобы защитить свою психику, приходится выводить убитых им противников за рамки человечности, называть их нелюдьми. А если мы понимаем, что люди бывают разными и только один Бог им Судия, то принимаем: пусть Он будет милостив и к ним, и ко мне, грешному, который вынужден был лишить их жизни.
Когда говоришь бойцам об этом, многие впадают в ступор, не могут вместить: как это — молиться за тех, кого ты убил, это же враги! И тогда напоминаешь про заповедь Христову о любви к врагам и говоришь, что молитва — это и есть исполнение этой заповеди. Да, пожелать спасения тем, кого ты убил, крайне трудно. Но это и есть настоящее духовное делание.
Храм как пространство реабилитации
— Раньше у Церкви был опыт помощи возвращающимся с фронта. Солдаты уходили в монастыри на несколько месяцев, молились о прощении своих грехов, восстанавливались от пережитого. А сейчас есть такая практика?
— Я думаю, всё это и сейчас полезно. Если человек приходит с войны и говорит священнику про то, что его преследуют видения, мучают воспоминания, духовник вполне может сказать: начните регулярно посещать храм, подготовьтесь к исповеди, по возможности съездите по святым местам, помолитесь там. Но эти рекомендации касаются только членов Церкви — мы не можем к этому принудить тех, кто считает Церковь ненужной.
— Что Вы советуете бойцам на прощание?
— Рекомендую не забывать о Боге и чаще молиться, чтобы молитва стала привычкой, вошла в обычную жизнь. Она дает внутреннюю силу. Советую по приезду домой или в часть найти священника, договориться о беседе, найти время подумать о Боге, помолиться, глубже Его прочувствовать. Желаю, чтобы наша встреча в госпитале не была единственной и последней их встречей со священнослужителем.
— И последний вопрос. Что бы Вы хотели сказать тем, кто не на фронте, кто читает это интервью в мирной жизни?
— У меня есть несколько соображений. Первое. У нас есть молитва о Святой Руси, одобренная Священным Синодом. Она читается в каждом храме, на каждой Литургии. Но она должна стать и нашей частной молитвой. К сожалению, даже среди своих прихожан я вижу, что эту молитву не читают. Мы должны молиться о нашей стране, о воинах, о милосердии Божием ко всем нам.
Второе. В Священном Писании сказано, что Господь людей Своих благословляет миром. Военный конфликт должен становиться для всего народа причиной обратиться к Богу. Наша многозаботливость так охлаждает душу, что мы забываем о главном. То, что страна ведет боевые действия, должно наконец нас встряхнуть. Вспомним слова великого покаянного канона преподобного Андрея Критского: «Душе моя, восстань, что спишь?». Господь общается с нами любовью — шепотом, а голосом совести — громко. И если мы не хотим просыпаться от шепота любви, Он бьет в набат скорбей.
И третье. Русский народ призван нести веру Христову. Так было во все времена истории нашей страны. Пришло и наше время. Мы должны взять это на свои плечи. Христос сказал каждому из нас: «Вы — соль земли. Если соль потеряет силу, то она высыпается вон на попрание» (см.: Мф. 5, 13). Мы эту силу теряем. Нам кажется, что необязательно быть солью. Но Царствие Небесное нудится, и восхищают его те, кто трудится. Пора пересмотреть свое отношение к вере. Не быть «пресной солью».