Почему люди взрослеют? Отчего? Может ли быть так, что просыпаешься однажды и вдруг осознаешь, что все, вырос, повзрослел? Или все наоборот —взрослость подкрадывается мелкими шажками и вот у тебя появляется борода, вот внезапно проглядывает седина, вот тебе семьдесят лет и ты понимаешь, что можешь давать мудрые советы? Но отчего так вдруг происходит? Ох, нелегкий же вопрос — почему люди взрослеют. На него попытался ответить один из наших корреспондентов.
Когда я вырасту, я обязательно построю дом, посажу дерево, перечитаю всю классику, научусь управлять автомобилем, пойму, наконец, оба закона термодинамики и перестану есть на ночь. У меня очень много планов на то время, когда в моей голове щелкнет тумблер и последние пазлы встанут на места — в пазы неполной картины мира. Мне скоро тридцать, и я до сих пор думаю, что когда-нибудь я стану взрослым.
Часто я вижу на улице одного человека. То есть не одного, конечно, но именно он, кажется, в одиночку населяет огромное городское пространство. Уже много лет каждый день в любую погоду он прогуливается против потока спешащих на работу или с работы (обеда, учебы, свидания, визита, судебного заседания, сидения в стоматологической клинике, — в общем, когда на улицах пересекаются многих дел линии) и улыбается — себе и потоку. И, наверное, этому миру. Седые волосы в хвостик, обтерханные джинсы. Постаревшая звезда рок-н-ролла. Не нищий духом и не городской сумасшедший. Просто странный: когда у всех поток, идет, погруженный в себя, против потока — и улыбается, отказываясь вписать себя в реалии спешащего (взрослого) мира.
Если честно, мне кажется, что в привычном смысле человек не взрослеет вообще. Возраст — понятно, а вот взрослость вовсе не биологическая категория, да и психологии с социологией здесь делать абсолютно нечего. Устраиваясь на хорошую работу, снимая первую на двоих квартиру, продолжая род, мы ведь не становимся взрослыми. Но бывает, что ты начинаешь называть себя «прошлого» не иначе как «он».
Взросление — категория мировоззренческая, оно начинается с той самой минуты, когда тебя перестает устраивать компромисс между тобой и этим миром, и некоторые вещи, которые раньше воспринимались как данность, вызывают нежелание мириться с ними. Пройти мимо того, что кажется тебе несправедливым, неправильным, или вписать себя в контекст ситуации — человеку ведь дана привилегия выбора. Точка выбора и является, по-моему, точкой отсчета взрослого состояния. Мы вырастаем не столько из одежды, сколько из самих себя, внутри себя — просто накормив котенка на улице, предлагая помощь незнакомому человеку, принимая решение стать с сегодняшнего (ладно, завтрашнего) дня чуточку лучше.
Старшие дети в семьях, как правило, проходят эту точку рано. Человек, попавший в сложную жизненную ситуацию, тоже. Человек, от которого зависят другие люди, тоже. Мы становимся взрослыми, когда принимаем на себя ответственность — за свои и чужие поступки, когда понимаем, что живем не просто для того, чтобы коптить небо. «Ну хорошо, съем я в жизни две тысячи котлет. Изношу двадцать пять темно-серых костюмов. Перелистаю семьсот номеров журнала “Огонек”. И все?» — спрашивает себя измученный вечными интеллигентскими вопросами герой Сергея Довлатова. Действительно, а что дальше? Нет, без котлет и костюмов, конечно, сложно прожить, но ведь человек был создан, наверное, не только для их потребления. Для чего? Я не знаю.
Мне кажется, в самом начале жизни мы помнили это, а потом начали забывать — становясь старше. Многие знают, что недавно рожденные маленькие люди смотрят на окружающих так пристально, как будто знают самую главную тайну мироздания. Может быть, они пробуют на вкус те самые слова предназначения, которые мы основательно забываем, переходя с одного жизненного этапа на другой?
— Привет. Ты проснулся?
— Привет. Угу.
— Я Стас, мне шесть лет, а это Вова, он еще маленький. Давай знакомиться? Тебя как зовут?
Таким образом со мной вступили в диалог два брата. Это очень странно — проснуться в купе поезда от детской речи, прихлебывая чай, слушать детские откровения, которые совсем не кажутся детскими. Странно и приятно узнать, что братья хотят быть пожарными и водолазами и совсем не хотят котлет и костюмов. Когда они вырастут и станут менеджерами среднего звена, инженерами или учителями, останутся ли они такими взрослыми, как тогда, в случайном поезде? Я не знаю. Я знаю зато, что повзрослеть дано не всем. И еще то, что взрослеет человек не постепенно, а сразу, в одну секунду, трагическую или счастливую. Ррррраз — и ты уже другой человек.
Я далек от того, чтобы менторским тоном перечислить вечные ценности. Их обретение — личное дело каждого. Но мне кажется, что я могу говорить об этом — ведь это мое поколение, переходные дети семидесятых-восьмидесятых, пережило кардинальный слом в ценностной ориентации. Это мои друзья и знакомые поступали в школу в одной стране, а заканчивали ее уже в другой, это они уходили потом на безнадежную войну, верили в дивный новый мир, строили планы, переезжали, обустраивали свой быт, радовались успехам, теряли близких, предавали и были предаваемы, влюблялись, держали первый раз на руках собственного ребенка — и с каждым событием жизни становились чуточку мудрее. Старше. Ррррраз.
Когда я получал обязательное среднее образование, меня заставляли писать сочинение про небо над Аустерлицем, и я не понимал, зачем мучителю подрастающих школьников Льву Николаевичу Толстому понадобилось заставить пережить Андрея Болконского это лежание на спине. А потом понял. Небо над Аустерлицем — именно то, к чему стремится русская культура по сей день — необходимость осознания суетности всей той мишуры, которая иногда ошибочно называется жизнью. Человек, переживший собственное небо над Аустерлицем, смотрит на мир другими глазами. Может быть, мудрыми глазами младенца. И наша классика — только один из примеров. Жизнь, настоящая, не на страницах, а за окнами дома, дает сегодня гораздо больше материала для размышлений.