Понравилось у Ельчанинова: "Люди многое способны понять в жизни, многое тонко подмечают в чужой душе, но какое редкое, почти не существующее явление, чтобы человек умел видеть самого себя. Тут самые зоркие глаза становятся слепы и пристрастны. Мы бесконечно снисходительны ко всякому злу и безмерно преувеличиваем всякий проблеск добра в себе. Я не говорю уже о том, чтобы быть к себе строже, чем к другим (что собственно и требуется), но если бы мы приложили к себе хотя бы те же мерки, как к другим,— и то как на многое это открыло бы нам глаза. Но мы безнадежно не хотим этого, да и не умеем уже видеть себя, и так и живем в своей слепой успокоенности.
А наша духовная жизнь даже и не начиналась, и не может начаться, пока мы не сойдем с этой ложной позиции" [1].
Действительно! Как странно! В жизни мы почти всегда и повсюду эгоисты, все желаем повернуть к себе, иметь от всего выгоду, но как дело коснется духовной жизни, в нас сразу же откуда ни возьмись самая горячая "самоотверженность", "жертвенность, безжалостная к себе". Вот мы уже готовы принести "в жертву ради ближнего" заботу о своей душе, готовы подвергнуть риску свой собственный путь спасения, ежеминутно терять мир сердечный, лишь бы "вытянуть ближнего из греховных пут", направить на спасительную стезю. Мы ежечасно бываем пленяемы гневом не почему иному, как потому, что зорко следим за каждым шагом ближнего и находим, что ближний все делает "небогоугодно", "не вполне правильно", что "если он так будет вести себя, непременно повредится", и "мы не можем взирать на это хладнокровно и бездейственно". И как "рвется" наше сердце, опаляемое "ревностью" "по правде Божией", печалью "о нарушении святых законов"… Да, конечно, мы признаем, что и сами-то часто и даже почти всегда делаем что-то не так и даже порой вспоминаем, что тО, в чем теперь мы упрекаем своего ближнего, полчаса назад совершили сами, но тут же объясняем себе: "Конечно, и я не святой, но ведь не буду же из-за этого оставлять брата без заботы и печали о его спасении". Мы горячимся, осуждаем, носим в сердце постоянный какой-то пронзительный ветер, волнение чувств, вздымающее пену, как при морском шторме,— все это клокочет где-то под сердцем, облекаясь в трогательный вид правдоискательства и ревности по Богу…
Но куда вдруг исчезла такая неотвязная от нас наша забота о самих себе, всегдашняя повернутость во всем к своей личности? Почему тогда, когда с ближним происходит явное и очевидное для всех преткновение или даже большое горе, мы не находим в себе горячего сочувствия, скорби, печали, но чаще всего испытываем даже некоторую странную тайную радость и только с некоторым усилием заставляем себя наружно выражать сострадание? Почему, когда видим брата молящимся, постящимся, трудящимся, преуспевающим в добродетели более нас, вовсе не ликуем, не любуемся им, не умиляемся, но тут же испытываем какое-то внутреннее неудобство, а когда слышим похвалу в адрес ближнего, нам отчего-то хочется прокашляться? Почему?
Об этом стоит задуматься!
- Священник Александр Ельчанинов. Записи. М., 1996. С. 88. ^