07.07.2004
В Евангелии сказано: «И, отойдя немного, пал на землю и молился, чтобы, если возможно, миновал Его час сей; и говорил: Авва Отче! Все возможно Тебе; пронеси чашу сию мимо меня; но не чего Я хочу, а чего Ты» (Мк. 14, 35–36). То есть получается, Иисус Христос боялся того, что Ему предстояло, но смиренно подчинился Воле Своего Отца. Правильно ли я понимаю эту фразу?
Отвечает игумен Нектарий (Морозов), настоятель Архиерейского храма
в честь иконы Божией Матери "Утоли моя печали"
Такое понимание не вполне правильно. Господь Иисус Христос был истинным Богом и истинным Человеком. По Божеству Он был совершенно бесстрастен, не подвержен никаким человеческим изменениям и тем паче страстям, таким, как, например, страх. По человечеству Он мог испытывать то, что преподобный Максим Исповедник именует «страстями неукорными», то есть мог чувствовать голод и жажду, усталость и боль. Господь воспринял человеческую природы, для которой естественно стремление к благобытию и отвращение от страданий. И эта человеческая природа, естественно, не могла не отвращать от предлежащих крестных мук. И это выражается в предшествовавшей распятию Спасителя молитве в Гефсиманском саду. Здесь – и не понятная нам до конца скорбь Его, Его томление, тайну которого, как и многое другое, мы узнаем, вероятно, лишь тогда, когда наступит для нас самих вечность. Но назвать то, что испытывал Сын Божий, страхом, было бы неверно. Он сознательно шел на страдание, говоря ученикам Своим: «Я отдаю жизнь Мою, чтобы опять принять ее. Никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее. Имею власть отдать ее и власть имею опять принять ее (Ин. 10, 17–18).