Вопрос священнику

, настоятель храма
в честь Воздвижения Честного Животворящего Креста Господня г. Вольска

Замечательную характеристику популярного в начале XX века беллетриста Леонида Андреева дал Л.Н. Толстой. Эта характеристика очень лаконична: «Он пугает – а мне не страшно».

Рассказ «Иуда Искариот» написан в русле идей, распространившихся в европейской общественной мысли во второй половине XIX столетия, видящих в лице Иисуса Христа обожествленного учениками проповедника нравственности, стремившегося к уничтожению зла и потерпевшего неудачу в своих стремлениях. Не отрицая историчности Христа, то есть действительного его существования, приверженцы этих идей считали Его обычным человеком, полностью отрицая Его Божественную природу. В Европе сторонниками такого взгляда были ученые и литераторы Д.Ф. Штраус, А.Гарнак, Э. Ренан. В России подобным образом воспринимал Христа отлученный от Церкви писатель Л.Н. Толстой. Близким к такому представлению о Христе является образ Иешуа Га Ноцри в романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита».

Кроме того, в рассказе «Иуда Искариот» проявляется еще одна заметная тенденция в культуре Серебряного века. Это эстетика уродливого и отвратительного, эстетика распада, смерти и зла, экспортированная в русский символизм из французской поэзии конца XIX столетия, отчетливо проявившаяся в творчестве Шарля Бодлера, Артюра Рембо и других «проклятых поэтов». В России в русле такой эстетики развивалось творчество одного из ранних символистов Федора Сологуба, а также Зинаиды Гиппиус, Максимилиана Волошина и, безусловно, Леонида Андреева.

Леонида Андреева интересует Иуда, но совершенно не интересует Христос; в рассказе подробно описывается повешение Иуды, но не нашлось места для Воскресения Христа.

Писатель стремится реабилитировать Иуду Искариота, выдавая его за ученика, который более других апостолов любит Христа и своим предательством желает заставить Его проявить Свою силу и власть. Однако делать привлекательным грешника, образ которого омерзителен не только для христиан, но и для всякого человека со здоровым нравственным чувством, само по себе является безнравственным. Дальше Леонида Андреева в этом направлении пошел только аргентинский писатель Х.Л. Борхес в своем более талантливом, но не менее кощунственном рассказе «Три версии предательства Иуды».

Для достижения своей цели Л.Андреев запутывает читателя в серии нравственных парадоксов, имитируя антиномичность евангельской этики. Однако действительная парадоксальность нравственного учения Христа, выраженная, например, в известных словах: «кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее» (Мф. 15, 25) вытекает из того, что человек совершает свое спасение в условиях падшего, лежащего во зле мира. Софистические парадоксы Иуды, напротив, напоминают нравственную изворотливость фарисеев, те, отменявшие Закон, «предания старцев», которые были более всего неприятны Христу. Иуда в версии Леонида Андреева страдает от недостаточного внимания со стороны Учителя. Он совершает предательство, чтобы подтолкнуть Христа к более решительным действиям, к более явственному проявлению Божественных свойств. Для этого Андреевскому Иуде не очень важны деньги. Он крадет деньги, будто бы из желания привлечь к себе внимание, но не из жажды обогащения. Он толком не знает, велика ли та сумма в 30 сребренников, которую он получает за свои услуги.

Такой, сочиненный писателем, образ очень далек от евангельского. Низменность его натуры совершенно бесспорна. Его примитивный характер очень точно раскрывается в нескольких фразах Евангелия от Иоанна: «Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать Его, сказал: Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому что был вор. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали» (Ин. 12, 4-6).

Разумеется, замысел Иуды не был скрыт от Иисуса Христа. Однако достаточно внимательно прочитать описание Тайной Вечери, например у евангелиста, Матфея (26 глава), чтобы понять, насколько терпеливо Христос ожидает покаяния Иуды, как медлит Он показать другим ученикам, что преступный замысел Ему известен.

Таким образом, Иуда Леонида Андреева бесконечно далек от реального Иуды Евангелия. Критика, безусловно, должна учитывать это обстоятельство и анализировать рассказ исходя из собственно литературных предпосылок, не затрагивая область христианского вероучения.

Православная Церковь считает совершенно недопустимым делать Иисуса Христа, Божию Матерь, апостолов, даже святых литературными персонажами. Художественная литература невозможна без вымысла, а всякий вымысел по отношению к Евангелию – тяжкий грех. Об этом недвусмысленно предупреждает Священное Писание. Третья Заповедь Моисея гласит: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно» (Исх. 20, 7). Последняя книга Нового Завета заканчивается словами: «Если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы, о которых написано в книге сей; и если кто отнимет что от слов книги пророчества сего, у того отнимет Бог участие в книге жизни и в святом граде» (Откр. 22, 18-19).